— Да успокойся ты! Ничего же страшного не случилось.

— Ты сошел с ума… — гораздо тише повторил Мара. — Ты знаешь, что змеи глухие? А ты ей: мы с тобой одной крови…

— Вот кто у нас чертов герпетолог. Если ты знаешь про змеиный слух, то мог бы и смекнуть, что нападать она не собирается. — Я поднял с камня лепешку, корка которой успела подсохнуть, подошел к Маре, положил руку ему на плечо, широко улыбнулся, добавил: — К тому же она ведь услышала, да?

— Это меня и пугает…

Мы нашли Кислого возле костра с палкой в руках. Он все еще был бледен и дрожал. Я подумал, что если бы у Кислого был хвост, он бы его непременно поджал.

Впереди меня землю прочертила крылатая тень. Я поднял голову и увидел беркута, он был совсем низко, метрах в семи. В его раскинутых коричневых крыльях я отчетливо различил росчерки белых перьев и двухцветный клюв — желто-белый у головы, черным крюком загибающийся книзу. Коричневые глаза с черными зрачками смотрели из-под нависших бровей внимательно и сурово. Хищник был воплощением силы, грации и величия. Беркут плавно описывал вокруг меня дугу. Я помахал ему, как при первой нашей встрече, и он точно так же взмахнул крыльями, набрал высоту и взял курс на Казыгурт.

Мара смотрел на меня очень внимательно, и на дне его голубых глаз я видел тревогу. Я вдруг понял, что Мару испугала вовсе не змея, явившаяся посмотреть, кто отважился выдернуть корень, и не беркут, патрулирующий небо над нашим лагерем, но сам факт их появления. Мара, привыкший во всем искать смысл и отслеживать связи, уже сделал какие-то неутешительные для него выводы. Секунду спустя он подтвердил это.

— Знаешь, Гвоздь, — ровно произнес Мара, — некоторые легенды гласят, что такие растения, как мандрагора, имеют духов, которые ее защищают. Эти духи, как правило, опасные твари.

Вот чего опасался наш философ. Духов растения, материализовавшихся в животных. Но змея и птица — я не ощущал агрессии с их стороны. Напротив, я чувствовал какое-то расположение, словно мы были заодно, будто мы делали одно общее дело. Я подумал, что, может быть, они мои… союзники?

— Мы с тобой тоже опасные твари, — возразил я. — Но это не значит, что мы убиваем всех подряд.

Мое замечание Мара проигнорировал, он гнул свое:

— Я думаю, что мандрагора настроена к тебе благосклонно.

— Почему же ко мне? Ты же ее выкопал.

— Но именно ты с нею сольешься. Наверное, именно поэтому духи мандрагоры явились на тебя посмотреть. Им нужно было решить, достоин ли ты их выбора.

— А кто-то меня еще называл сумасшедшим, — ответил я с улыбкой и заглянул Маре в глаза.

Но в его глазах я по-прежнему не находил ни иронии, ни юмора — Мара был серьезен и даже озадачен. Я подумал, что он все-таки многого мне не рассказал. Например, о своем отношении к мифам о мандрагоре. И еще я подумал, что, может быть, Мара так взволнован, потому что змея и птица — это знаки, указывающие, что мы на верном пути?

Вечером случился кровавый закат. Солнце, заходя, не тускнело, наоборот — становилось все ярче, горизонт над холмами плавился и растекался кипящей медью. По верхушкам холмов, как по морским волнам, в мою сторону шла солнечная дорожка сияющей бронзы — долина не впитывала скользящие лучи, отторгала их. Полоса неба над горизонтом налилась малиновым, потом алым, но чуть выше небо оставалось бирюзово-синим, как купола мечетей Шым-кента. Над моей головой медленно и угрюмо, словно жертвенные коровы, тянулись к западу облака. Со стороны солнца они сияли белизной, но затененные бока были почти черны. Я подумал, что, стоит им добраться до места казни, и звезда поглотит их, как Хронос своих детей… Солнце коснулось лавы горизонта, слилось с ней, утонуло. Небо было уже не красным — бордовым. От солнечной дорожки остались едва различимые блики, облака почернели полностью… Мне пришла в голову мысль, что вряд ли Природа станет провожать обычный день столь величественным и масштабным зрелищем. Может быть, это… закат эпохи?

Той ночью я выспался как никогда. Утро выдалось солнечным и нежарким. Я решил привести себя в порядок, а потому растолкал Кислого, взял котелок и пакет с гигиеническими принадлежностями и, подгоняя сонного товарища, спустился к роднику. Кислый выполнял роль душа — он черпал котелком из родника воду и выливал ее мне на голову, пока я судорожно намыливался. Покончив с купанием, я побрился. Последний раз я делал это в гостинице Шымкента, так что щетина успела сильно отрасти. В довершение ритуала я почистил зубы, попил ледяной родниковой воды и вернулся к палатке.

Мара сидел, облокотившись спиной о сосну, и молча следил, как я приближаюсь. Голубые глаза смотрели внимательно и немного печально. Его волосы были распущены, легкий ветер поднимал их и зачесывал вокруг ствола, волосы путались в сосновой коре, как паутина. За время нашей экспедиции Мара отрастил усы и бороду, они были чуть темнее волос, и это придавало его лицу некий трагизм.

— Как настроение? — спросил он, и по его голосу, вернее, по едва ощутимой вибрации тембра, я понял, что предстоящий трип волнует Мару куда больше, чем меня.