— А если этот козел живой? — спросил тот, что шел впереди.

— Плевать, — хмыкнул второй, — главное, чтобы его на службе не было. А здешний алькальд человек понимающий, напрасно Энрике держать не станет. Вот увидишь.

Сидящий под мостом Себастьян выглянул и проводил незнакомцев взглядом, а потом недоуменно посмотрел вниз. Полицейский лежал в бурлящей воде головой вниз, точь-в-точь как его отец тогда, в бочке…

Себастьян недовольно всхлипнул и вразвалку побежал вниз, к реке. Ухватил полицейского за ворот и вытащил из воды. Всмотрелся в разбитое окровавленное лицо, прислушался к дыханию, а затем схватил его за мундир и штаны, подтащил к берегу, рывком взвалил на плечи и так же вразвалочку побрел вверх.

Когда этим утром пришедшие к дому Эсперанса бывшие офицеры сказали, что неплохо бы с почестями похоронить Гарсиа на воинском кладбище, среди своих, Себастьян понял, что другого шанса у него не будет. Где расположено воинское кладбище, он не знал, а значит, найти его, чтобы перетащить сеньора Гарсиа обратно в сад, будет трудно. Но главное, он отчаянно боялся, что и сеньор Гарсиа не найдет дороги домой после Страшного суда.

И тогда его озарило.

Себастьян метнулся в предназначенную для мертвого капитана часть будущего райского сада и принялся рвать все, что там росло, по два-три листочка. Он совершенно точно знал, что сеньор Гарсиа обязательно вспомнит, куда ему следует идти, если обнаружит все составляющие своего сада у себя. Главное, чтобы он их обнаружил.

Затем садовник побежал к дому, и бог снова помог ему. Большой толстый полицейский как раз открыл дверь и почтительно отошел в сторону, чтобы слуги под руководством сеньоры Тересы могли занести цветы. Себастьян дождался, когда Хуанита и Кармен выйдут за очередной партией цветов, нарвал огромный букет и пристроился позади кухарок.

Кроме убитого капитана, в комнате не было никого. Себастьян дождался, когда женщины поставят цветы в огромные фарфоровые вазы, расправят их и выйдут, и бросился к телу. Тут же понял, что в карманы могут и заглянуть, и, с трудом разжав челюсти капитана пальцами, сунул ему в рот все, что собрал. Теперь он был спокоен. Не заметить листья в собственном рту не сумел бы никто.

Так же стремительно он проскользнул мимо стоящего на террасе толстого полицейского, сбежал по лестнице и в мгновение ока скрылся в зарослях вишни у самой террасы. Но счастлив оставался недолго.

Уже минут через пять Себастьян начал сомневаться в том, будет ли этих листьев достаточно и не следует ли попытаться все-таки похитить и это тело. А еще через пять минут на террасу в окружении щебечущих Кармен и Хуаниты выбежала встревоженная сеньора Тереса, и его снова принялись искать по всему саду. И тогда Себастьян вздохнул и, крадучись и прячась за кустами, пришел в единственное надежное место, которое знал, — под мост.

Главный полицейский оказался довольно тяжелым, и уже метров через двести Себастьян совершенно взмок, но останавливаться, чтобы перевести дыхание, не хотел. Он хорошо изучил тех, кто приходит в дом Эсперанса, и совершенно точно знал: кто-кто, а полицейский действительно заботится об этой семье и даже по-своему защищает ее, а что полезно семье Эсперанса, то полезно и будущему саду.

Впереди показалась окраина города, и на пути Себастьяна стали встречаться редкие прохожие, но все они, как один, завидев на темной улице черную фигуру с безжизненным телом на плечах, шарахались в сторону. А потом перед ним выросло здание участка полиции, и Себастьян аккуратно уложил главного полицейского на крыльцо и постучал в дверь.

За дверью послышались шаги, и только Себастьян решил, что пора уходить, как сзади послышалось сдавленное дыхание, и его властно взяли за плечо. Он дернулся, попытался вырваться, и его тут же подбили под ноги и уложили носом в каменную мостовую.

— Лежать, сволочь!

Себастьян шмыгнул разбитым носом и вывернул шею. Над ним нависали двое рослых полицейских.

Первым делом дежурный полицейский вызвал врача и капрала Альвареса. И едва старый, опытный капрал увидел избитого до бесчувствия лейтенанта Санчеса, а затем того самого садовника, чьи ножницы он не далее как сегодня утром выловил из мутного теплого пруда и которого весь день безуспешно отлавливали трое полицейских и вся прислуга дома Эсперанса, судьба Себастьяна оказалась предрешена.

Садовника с пинками заволокли в камеру, и начался допрос. Нет, капрал, конечно же, знал, что этот не по годам крепкий мальчишка нем как рыба, но удержаться не мог.

— За что ты его?! — стучал садовника головой о стену почти невменяемый от ярости Альварес. — Говори, гаденыш!

Но гаденыш только испуганно всхлипывал и таращил круглые, до идиотизма наивные глаза, а потом обмяк и вообще перестал на что-либо реагировать, и капрал, плача от собственного бессилия, выпустил арестанта и, отмахнувшись от встревоженного состоянием их обоих конвойного, побрел умываться.

Альварес впервые столкнулся с чередой столь бессмысленных преступлений, как те, что произошли в доме Эсперанса. Более того, впервые за всю историю города здесь подняли руку на полицейского. И впервые за много лет безупречной, наполненной смыслом и пониманием своего долга службы капрал вдруг почувствовал себя старым и ни на что не годным.

Больше Себастьяна не трогали. На следующее утро в холодной металлической двери лязгнуло квадратное окошко, и на выступающей внутрь подставке оказалась исходящая сытным духом глубокая тарелка.