Шрифт:
II
Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток -Полноводная Кама неслась на буек.И хотелось бы гору с костром отслоить,Да едва успеваешь леса посолить.И хотелось бы тут же вселиться — поймиВ долговечный Урал, населенный людьми.И хотелось бы эту безумную гладьВ долгополой шинели беречь, охранять.Апрель-май
(12) СТАНСЫ
I.
Я не хочу средь юношей тепличныхРазменивать последний грош души.Но, как в колхоз идет единоличник,Я в мир вхожу — и люди хороши.2.
Люблю шинель красноармейской складки,Длину до пят, рукав простой и гладкийИ волжской туче родственный покрой,Чтоб, на спине и на груди лопатясь,Она лежала, на запас не тратясь,И скатывалась летнею порой. 3.
Проклятый шов, нелепая затея,Нас разлучили. А теперь, пойми,Я должен жить, дыша и большевея,И, перед смертью хорошея,Еще побыть и поиграть с людьми!4.
Подумаешь, как в Чердыни-голубе,Где пахнет Обью и Тобол в раструбе,В семивершковой я метался кутерьме.Клевещущих козлов не досмотрел я драки -Как петушок в прозрачной летней тьме -Харчи, да харк, да что-нибудь, да враки, -Стук дятла сбросил с плеч. Прыжок. И я в уме. 5.
И ты, Москва, сестра моя, легка,Когда встречаешь в самолете братаДо первого трамвайного звонка,-Нежнее моря, путаней салата -Из дерева, стекла и молока.6.
Моя страна со мною говорила -Мирволила, журила, не прочла,Но возмужавшего меня, как очевидца,Заметила — и вдруг, как чечевица,Адмиралтейским лучиком зажгла.7.
Я должен жить, живя и большевея,Работать речь, не слушаясь, сам-друг.Я слышу в Арктике машин советских стук,Я помню всё — немецких братьев шеиИ что лиловым гребнем ЛорелеиСадовник и палач наполнил свой досуг.8.
И не ограблен я и не надломлен,Но только что всего переогромлен.Как «Слово о полку», струна моя туга,И в голосе моем после удушьяЗвучит земля — последнее оружье -Сухая влажность черноземных га… Май-июнь
(13)***
День стоял о пяти головах. Сплошные пять сутокЯ, сжимаясь, гордился пространством за то, что рослона дрожжах.Сон был больше, чем слух, слух был старше, чем сон — слитен, чуток…А за нами неслись большаки на ямщицких вожжах.День стоял о пяти головах и, чумея от пляса,Ехала конная, пешая, шла черноверхая масса:Расширеньем аорты могущества в белых ночах — нет, в ножах -Глаз превращался в хвойное мясо.На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко,Чтобы двойка конвойного времени парусами неслась хорошо.Сухомятная русская сказка! Деревянная ложка — ау!Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ?Чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам дармоедов,Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов -Молодые любители белозубых стишков.На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!Поезд шел на Урал. В раскрытые рты намГоворящий Чапаев с картины скакал звуковой -За бревенчатым тыном, на ленте простыннойУтонуть и вскочить на коня своего! Апрель-май
IV. ИЗ ВТОРОЙ ВОРОНЕЖСКОЙ ТЕТРАДИ ЗИМА 1936/1937
(14) ***
Из-за домов, из-за лесов,Длинней товарных поездов,Гуди, помощник и моих трудов,Садко заводов и садов.Гуди, старик, дыши сладко,Как новгородский гость СадкоПод синим морем глубоко,Гуди протяжно в глубь веков,Гудок советских городов.6 — 9 декабря
(15) ***
Когда заулыбается дитяС развилинкой и горести и сласти,Концы его улыбки, не шутя,Уходят в океанское безвластье.Ему невыразимо хорошо,Углами губ оно играет в славе -И радужный уже строчится шовДля бесконечного познанья яви.И цвет и вкус пространство потеряло,Хребтом и аркою поднялся материк,Улитка выползла, улыбка просияла,Как два конца их радуга связала,И в оба глаза бьет атлантов миг.