— Верно, — качнул большой головой Медведь-Архелай. Толстяк Анталкид уничижительно поглядел на него.

— Посему предлагаю эфорам немедленно приступить, — продолжал Фебид, выходя из-за стола, на котором рядами лежали разноцветные камешки. — Тот из моих коллег по должности, кто считает, что справедливо позволить царю Павсанию проголосовать в синедрионе заочно, пусть перейдет на левую сторону трибунала, ко мне. Кто с этим не согласен, пускай отойдет направо.

С этими словами глава коллегии эфоров, гордо глядя перед собой, прошел мимо трона Агесилая и остановился на левой половине трибунала.

— Во, дает дед! — восхитился Леонтиск. — И что, что дальше?

— А дальше, язви его в корень, произошла преудивительнейшая хреновина! — тряхнул волосами Феникс. — Чудо из чудес, да и только!

— Верно, — согласился Галиарт. — Мы тогда уже совсем было скисли, решив, что проиграли…

— Все, это конец, курва медь! — вполголоса прогудел стоявший слева от царевича полемарх Брасид. — Старина Фебид, желая справедливости, привязал ей камень на шею и бросил в воду.

— Сто тысяч проклятий на его голову! — прошипел в ответ Пирр. — Ты прав, дядя Брасид, — вторым за нас подаст голос Скиф, и три голоса будет против. Нужно было добиваться своего как-нибудь по-другому. А теперь…

Как и предполагалось, толстяк Анталкид первым направился налево, верноподданически глянув в сторону римских мест. За ним неторопливо последовал Архелай. Жрец Полемократ-Скиф, презрительно глянув на них, размашисто прошел направо, к замершему, словно изваяние, Фебиду. Сидеть остался только Гиперид. Дождавшись, пока взоры всех присутствующих в храме сконцентрируются на нем, Змей поднялся и неторопливо вышел на середину трибунала. Его тонкие губы кривились в усмешке, еще более зловещей, чем обычно. Напряжение в зале и на галерее достигло предела, люди затаили дыхание и сотнями пар глаз гипнотизировали тощего эфора. Среди людей более высокопоставленных, и, следовательно, лучше разбирающихся в происходящем, уже начались торжествующие или, наоборот, угрюмые, перешептывания. Большая часть геронтов сидела, опечалившись. Ахейские стратеги обменивались довольными взглядами. О чем-то оживленно беседовали римлянин Нобилиор и македонянин Лисистрат. Эфор Анталкид посмотрел на стоявшего подле Пирра Мелеагра и издевательски-сочувствующе покачал головой, затем перевел взгляд на Агесилая и откровенно улыбнулся. Молодой царь отвечал удовлетворенным и кивком и…

…чуть не свалился с трона от ужаса. Эфор Гиперид, чудовищно осклабясь, прошествовал к Фебиду и Скифу и замер, не доходя трех шагов до них, со скрещенными на груди руками.

— Представляешь себе такой трахтель-махтель?

— Дела-а! — потряс головой Леонтиск.

— Дела! — передразнил Феникс. — Даже если бы в храм спустился сам Громовержец Зевс, задрал портки и навалил на полу кучу, такого эффекта бы не достиг!

— Но! не богохульствуй! — Галиарт суеверно сложил пальцы в знак, оберегающий от зла.

Феникс пренебрежительно махнул рукой и подстегнул лошадей.

— Шум, конечно, поднялся сумасшедший, — продолжил рассказ Галиарт. — Орали все, а громче всех, конечно, мы. Сам Пирр, казалось, свихнулся от счастья.

— Понять можно — ведь это решение практически равносильно тому, чтобы сразу отменить приговор Павсания. Трудно ведь предположить, что царь проголосует против себя или воздержится?

— Га-га-га! — заржал Феникс.

— Именно так, — подтвердил Галиарт. — Агесилай сидел, как будто ему по голове дубиной ударили, Анталкид тоже выглядел не лучше. Да и другие… что там говорить, никто не ожидал от Змея-Гиперида подобного фортеля.

Наверняка старый храм, построенный в честь законодателя Ликурга, не видел в своих стенах такой бури человеческих эмоций. Люди орали, свистели, ругались, скандировали «Эв-ри-пон-ти-ды!», обнимались и плакали. У дверей возникла давка — это задние ряды ломились наружу, чтобы сообщить невероятную весть стоявшей на улице многотысячной толпе. Вокруг Пирра образовался тесный людской водоворот — все спешили поздравить молодого Эврипонтида с победой. «Спутники» царевича извелись, понимая, что не смогут в такой давке предупредить неожиданного удара кинжалом. К счастью, их страхи оказались напрасны: ничего более смертоносного, чем взгляды, бросаемые Агиадами, царевича не коснулось. Либо мастер Горгил и впрямь покинул пределы города воинов, либо не смог внедрить в толпу допущенных на синедрион граждан одного из своих убийц.

Прошло какое-то время, прежде чем эфор Фебид, и сам слегка ошарашенный, сумел навести порядок и организовать назначение представителей, что должны были отправиться на Крит.

— Уважаемый Фебид! Правильно ли я понимаю, что решение синедриона геронтов вступает в силу, как только отец подаст свой голос? — из толпы на возвышение трибунала снова выступил царевич Пирр.

— Нет, — поджал губы эфор. — Сначала представители должны вернуться в Спарту и представить результат герусии. До того момента приговор остается в силе.

— Хо, но ненадолго, клянусь богами! Государь, — обратился Пирр к Агесилаю, — могу ли я отбыть на Крит вместе с посольством герусии? Я обещал, что самолично привезу отца в Спарту.

Он с вызовом посмотрел на царя, всем своим видом говоря, что отправится и без его согласия. Лицо Агесилая, расцвеченное красными пятнами едва сдерживаемого гнева, скривилось.

— Отправляйся. Да будет Владыка Морей милостив к твоему кораблю, — произнес царь тоном, в котором звучало: «Чтоб он утопил вас обоих!»