— Ну да. Решетов Константин Кириллович… Кришна… Решка… Орлович…

Или — как его теперь… — Старик тяжело вздохнул. — Я себе по-стариковски так смекаю: проиграл он, раз ты здесь. Крупно проиграл.

Вместо ответа пожимаю плечами… Дескать, вы — генерала вам — виднее…

— И вроде даже жалко его… Был бы жадюга сызмальства или просто бестолочь… А то ведь — умница. Боже мой, какой умница… Верно говорят: или люди время изменяют, или время меняет их… Кого — приспосабливает, а кого — и корежит… Да так, что от былого человека одна оболочка остается… А внутрь — и глянуть страшно, от темноты да пустоты той… И вместо ума остается хитрость… Извращенная, звериная, жадная, а все ж не ум… И — пропадает человечек… Совсем пропадает…

Разливаю чай в стаканы в старинных подстаканниках:

— Вам покрепче?

— Как себе.

— Я густой пью.

— Ну, значит, густой. А вареньица нету?

— Только песок.

— Тоже хорошо. Грешен, люблю сладкое. Да это общее у стариков: кровь по жилушкам уже совсем не так скоро бежит, вот сахарком и греешься…

Геракл отхлебнул осторожно:

— Хорош. — Сделал еще глоток. — А я, молодой человек, Сергей Петрович, по делу. И разговор у нас долгий завьется. Серьезный разговор. — Посмотрел выразительно на вытяжную трубу…

— Проверено. У меня тут такой спец — просто кудесник. Не сомневайтесь.

— Раз говоришь — значит, знаешь. Ну, слушай… Герасимов рассказывал два часа. Сам по себе рассказ был настолько интересен, полон такими деталями и подробностями, что не поверить ему было просто невозможно.

— За все — самая большая благодарность Ефиму Яковлевичу Хейфицу, Царствие ему Небесное… Хотя он и некрещеный был, да и неверующий, я так себе думаю, — Господь, он чистые души сам отличает да к себе берет… — закончил старик рассказ. — А голова у него соображала так, что завидуй не завидуй, а гений…

Ну а ты… Изучил я твои дела… Пока на азарте да на сметке выезжаешь, а знаний да опыта тебе — еще набираться… Хотя… Ты знаешь, как Решетов тебя назвал? Поэтом! Он, конечно, сволочь, но голова у него варит… А ты, Сергей Петрович, уже и не такой молодой… Как у Александра Сергеевича? «Года к суровой прозе клонят…» Решил, как, что, с кем?

— А что тут решать… Я сын своего отца. А он своего. Когда-то давно, видно, самый старший Дорохов решил за нас всех: Честь и Отечество. Старинный девиз семьи.

— Ну и слава Богу. Тогда давай говорить о деле. Ты вряд ли даже представить можешь, какая за мною да за тобой сила соберется… А вот решать будешь ты. Сам.

…Откланялся Владимир Семенович под утро. В прихожей вдруг замешкался, поднял глаза:

— Вот что я тебе еще скажу, Сережа… Скоро и Россия, и мир переменятся.

Очень скоро. Гораздо скорее, чем мы можем себе представить… Уж ты поверь старику на слово…

…Мои невольные гости все-таки уснули, примостившись кто где. А я сижу на кухне, курю. Еще один звонок раздался уже под утро.

Это была Галя Вострякова. Заглянула в гостиную, перевела дух и тихо прошла на кухню.

— Дорохов, у тебя водка есть?

— Должна. — Я заглянул в старинный резной буфет, вытащил графин, закрытый фигурной литой пробкой.

— Налей. Выбираю рюмку.

— Нет. В стакан.

Стакан Галина Петровна опростала по-мужицки, единым махом, выдохнула:

— Только моему благоверному не сказывай. Не любит он этого. Как он, умница?

— Выше всяких похвал.

— Дорохов… Нет больше Замка. И — ничего там нет. Сейчас уже головни догорают.

Неожиданно опустила лицо в ладони и разрыдалась враз, подвывая в голос, причитая что-то по-бабьи… Плечи тряслись, я обхватил их, женщина уткнулась мне в плечо и припустила пуще…

Выплакалась, подняла лицо:

— Вам, мужикам, не понять… Налей еще, кавалер хренов…

Выпила, спросила просто:

— Что же теперь будет, а?

Я вспомнил разговор с Герасимовым:

— Да ничего страшного. Жить будем.

— Жить?

— Жить. Долго. Счастливо.

…Низкорослые кони неслись наметом, сшибая желтые солнышки одуванчиков.

Повозки, телеги с пленницами и добычей — все это осталось где-то сзади…

Впереди шла Орда — тьмы всадников, разделенные на десятки и сотни, скованные жестокой дисциплиной, алчущие крови, золота, власти… Они текли по равнине — грязные, грозные, раскосые… В желтых тигриных глазах Предводителя таилась спокойная ярость зверя, пришедшего в этот мир отнимать, подчинять, властвовать… Он знал:

Орда существует и будет существовать всегда, она не прекратит свой кровавый путь, пока воины не достигнут предела жестокости, славы, власти…