Шрифт:
Вместо ответа, двигаю тетку снизу в подбородок, мне некогда растолковывать ей старую истину общественных пищеблоков: «Проход держать свободным!» Да и боюсь, если она останется стоять так же несокрушимо, мой «приятель» — блондин «заласкает» ее ребром ладони по шее — до смерти…
Проскакиваю в вагон, оказываюсь в кухонном рабочем тамбуре. В самом «пищеблоке» — два пьяных кавказца с «дэвушкой-баландынкой», подобной первой…
Но они в таком состоянии, что и эта кухонная дива кажется им Белоснежкой!
Понятно, что меня они если и воспринимают, то только как часть пейзажа и то — вряд ли… Я же хватаю со стойки кухонный нож, сработанный в аккурат как датский меч, и выскакиваю в тамбур.
Голубоглазый появляется следом, будто тень отца Гамлета. Смотрит на шедевр кухонного искусства в моей руке — явно не «Аристон»! — и губы его кривятся в презрительной усмешке. Пусть кривятся!
Отмахиваю «мечом» так, что он едва успел отклониться назад. Тусклое, привыкшее к крови железо в полутемном тамбуре выглядит совсем темным. В такой тесноте блондину ногами не размахаться, а зажатый в моей руке металлический брусок делает саму руку на сорок сантиметров длиннее. Поиграем?
— Может, обойдемся без кровопролития?.. — Блондин лениво разлепляет губы.
Ему не до игры. Усмешка продолжает кривить губы, удар — молниеносен: меня бросает в угол, он делает шаг, швыряю нож ему в лицо, как дротик, — он отбивает рукой. Прыжком приникаю к противнику, хватаю за лацканы куртки, дергаю на себя — он грамотно переступает, оказывается спиной к стене, а у меня сзади — распахнутый черный проем, оттуда веет холодом. Стараясь использовать инерционную скорость, пихаю его к стенке., пытаюсь ударить затылком, он инстинктивно напрягся, сопротивляясь… С силой рву «спортсмена» за куртку, падаю перекатом на спину, с упором ноги в живот, — и мы оба летим в черную снежную пропасть. Как в бездну.
Глава 52
Лена Одинцова проснулась, когда уже рассвело. Глянула на часы — четверть десятого. Это значит, что через час — Москва?!
Быстро встала, оделась, начала прихорашиваться. Сначала отсутствием Дорохова она никак не встревожилась. Захватила зубную щетку, в туалете привела себя в порядок; заглянула в тамбур, но там его не было тоже… Хотя туалета в СВ — два. Подошла ко второму — тот оказался заперт; несколько раз постучала — без результата…
Постучала в купе проводника — никакого ответа. Дернула дверцу. Тоже заперта. Где этого-то носит?! Уж он-то должен объявиться обязательно — деньги за роскошный ужин с напитками и закусками он не получил. Может, напился сам и дрыхнет? Странно…
Лена пошла по вагону, дергая все двери подряд. Некоторые были незаперты, другие — закрыты, но снаружи. Вот тогда стало тревожно по-настоящему… Она — что, одна в целом вагоне? Совсем?
За окном проплывали куцые, бедные деревеньки Подмосковья. Дальше — появятся замки и замочки под блистающими кровлями, с башнями и башенками, этакие «Замки Шляпников» [5] , среди серых бревенчатых срубов — и это будет означать, что Москва совсем рядом. Но где же Дорохов?!
5
«Замок Шляпника» — это и есть настоящий перевод названия романа Арчибальда Джозефа Кронина, известного у нас под названием «Замок Броуди». Уже в нем Кронин желал указать на несостоятельность и трагикомичность претензий мелкого лавочника Броуди на величественность и аристократизм.
У Льюиса Кэрролла в «Алисе в Стране чудес» Шляпник — олицетворение рационального; примерявший шляпы на себя, он сам превратился в «болванчика» и вместе с Мартовским зайцем оказался «вне времени». Страна чудес…
Лена еще раз беспокойно прошлась по вагону, дергая подряд все двери. Вышла в соседний тамбур. Там — все как обычно: трое мужиков спокойно курили, причем у одного из них папироса под благородным названием «Беломор» распространяла такой омерзительный запах горелой тряпки, что не оставалось сомнений: на табачной фабрике в каком-нибудь Погаре или Ельце добавлять туда табак перестали вовсе и обходились тем, что произрастало окрест, комбинируя с отходами тряпкопрядильного производства.
Лена прошла в вагон, спросила проводницу, сосредоточенно подметавшую дорожку:
— Извините…
— Чего надо? — Проводница подняла голову, и на лице ее словно было написано курсивом: «Ходют, сорют, а как подметать — так…»
— Извините. — Лена попыталась улыбнуться, наткнулась на устало-настороженный взгляд тетки, поняла, что не получится. — Скажите, вы не знаете, где может быть проводник соседнего вагона?
— Я что, нанималась за ним следить?
— Нет, но Москва скоро, а у него — заперто.
— А тебе чего приспичило-то?
— Да я хотела расплатиться, мы у него колбасу брали, коньяк…
— А-а-а… — протянула тетка с некоторым даже удивлением. Видно, пассажиры, которые боялись, что уйдут, за что-то не расплатившись, попадались ей куда реже, чем наоборот. — И много вы ему задолжали?
— Так он цену не назвал. Мы и решили — перед Москвой расплатимся.
— Так ты из седьмого?
— Ну.
— В седьмом — Колька Прохоренко, он вообще непьющий, и куда его черти занесли — это уж не знаю. Да и как объявится — ты, девка, не очень-то и раскошеливайся, он жмот редкий, прикинь сама, насколько наели-напили, увидишь: как цену назовет, так вдвое супротив твоей станет, а то и втрое, даже с нашенской накруткой. У него и мы снегу не допросимся по зимней поре… Так что — если где и затерялся покудова — так и в голову не бери… Объявится! Чтобы Коляня Прохоренко от денег срывался — такого никак быть не может.