Шрифт:
Саша Шмаков вышел на окраину Лазурного. Людей видно не было.
Свежеотстроенное административное здание газпромовского санатория походило на небольшой банк: стены были «затянуты» пластиком под мрамор, верхний этаж, по теперешней моде, был выполнен из тяжелого тонированного стекла и сидел на здании, как кепка на кавказце. Строение казалось угловатым, громоздким и настолько не вписывалось в привычную южнорусскую архитектуру…
Впрочем, архитектура в здешних местах вообще была странной. Церковь в Раздольной, выстроенная в 1781 году выселенными сюда после пугачевского бунта, от греха, запорожскими казаками, хотя и не участвовавшими и даже не сочувствовавшими оному, а все же… Пребывание их в Южной Малороссии беспокоило императрицу Екатерину… Так вот, церковь эта походила скорее на языческий храм или на здание какого-нибудь Совнархоза, возведенное в стиле «сталинского псевдоклассицизма». Треугольный фронтон поддерживался несколькими массивными круглыми колоннами, словно Парфенон, и только колокольня чуть в стороне указывала на то, что это — православный храм. Как позже выяснилось, колонны действительно оказались старинными, тринадцатого века, добыли их казаки с развалин какого-то готического монастыря на самой окраине Раздольной; выполнены же они были средневековыми мастерами в древнем дорическом стиле из натурального розового мрамора, завезенного Бог знает откуда. Впрочем, колонны побелили, и сделались они «по станичной моде»…
Шмаков усмехнулся. Он почти не сомневался в том, что через некоторое время пластик на газпромовском здании покоробится и облезет, местное руководство, недолго подумав, оштукатурит и побелит стены, ну а затонированная «кепка» по-прежнему будет украшать эту не очень опрятную конструкцию, словно символ нездешнего «смутного времени»…
Два могучих «ниссана» и большой фургон действительно примостились у самых дверей здания, украшенного табличкой: «РАО „ГАЗПРОМ“. Пансионат „Газовщик“.
Администрация». Людей поблизости видно не было.
Как там выразился Батя? «По обстоятельствам». Просто взять и доложиться, что нашел? «Потрещать?..» Как-то это… Пошел, куда сказали, нашел, что искали.
По сути — ничего не прояснив… Да и долго его еще будут сосунком считать эти динозавры? Мысль, пришедшая Саше Шмакову, ему самому показалась изящной и озорной. Приняв вид самый приблатненный, он направился к автомобилям. Вытащил гвоздик и стал самозабвенно ковыряться в замке.
— Эй, малый, тебе чего? — Вылезший из здания опухший охранник, по виду — из местных вольномобилизованных, по знакомству пристроившийся на очень непыльную работенку, как положено, в пятнистом хэбэ, тупо уставился на Шмакова.
— Да вот, хочу яблок наесться от пуза, — ответил тот. — А Ташкент, по слухам, город хлебный…
Охранник несколько раз кряду лупанул круглыми глазами, пытаясь переварить «дурочку», не переварил, вытащил дубинку и, вольготно помахивая, направился к парню:
— Щас я тебя переправлю в Ташкент… Этим… Самоходом…
Шмаков улыбнулся змеисто, почувствовал внезапно, вдруг какую-то необъяснимую ярость к этому обожравшемуся курюку… Пока они с пацанами загибались в Чечне, этот тут рыло наедал на хозяйских харчах, трахал заезжих девок табунами, винцо квасил в удовольствие… Не утруждая себя ни пахотой, ни жатвой… Ну, сука…
Охранник приблизился, улыбнулся недобро, представляя, как сейчас протянет этого приблатненного шпанюгу по ребрам, а потом настучит по почкам… Месяц ссать кровью будет, паскуда…
Но подойти он не успел. Шмаков сорвался с места, будто бешеный, растопыренными пальцами жестко ударил увальня по глазам, тут же — мыском в пах, еще, еще… Охранник рухнул навзничь. Шмаков подобрал палку и методично превратил лицо охранника в единообразное кровавое месиво, повторяя сквозь зубы:
«Сука… Сука… Сука…»
За схваткой наблюдали два молчаливых парня, скрытых тонированными стеклами парадного входа. Один процедил сквозь зубы:
— Пора кончать это… побоище…
Второй, постарше, только кивнул.
Саша Шмаков тем временем разогнулся, прикурил дрожащей рукой сигарету — было почему-то противно и жутко… Хотелось завыть длинно, горько, будто волку… В три затяжки он высмолил сигарету, подобрал какую-то железяку и решительно двинулся к машине.
— Далеко спешишь? — окликнул его появившийся из-за дверей худощавый парень.
Шмаков развернулся резко, оскалился:
— В Ташкент! Город хлебный! — Кивнул на лежащего в крови охранника:
— Этот уже поинтересовался… — Молча, с железякой наперевес, двинулся к худощавому…
Вдруг — словно запнулся обо что-то, чуть приподнялся на носки и рухнул ничком в грязный снег. На лбу образовалось аккуратное отверстие.
— В Ташкент — так в Ташкент… — пожал плечами худощавый. Он выстрелил навскидку, не целясь, из длинного пистолета с глушителем, попал сразу, но на лице не отразилось никаких эмоций: ни «мандража» от убийства человека, ни гордости за мастерский выстрел. Так же равнодушно он подошел к лежащему на спине охраннику и, почти не двинув опущенной рукой с оружием, снова спустил курок.
— До кучи, — равнодушно констатировал он. — На том свете договорите, братишки… — Обернулся к двери, крикнул:
— Кромвель, вали сюда… Порядок наводить будем.
Глава 38
— Круты, как поросячьи хвосты! — сплюнул Серега Рыбаков втискиваясь в палаточку.
— Что-то ты грозен… — хмыкнул Батя. — Не прокололся?
— Кабы прокололся — уже бы на «перо» нанизали…
— Шустрые ребята?
— Не то слово. Стылые. Этаким человека «чикнуть» — как два пальца обмочить. Наши отморозки рядом с ними — просто романтики, ходить им конем!