Ведьма Балгодоруса знала свое дело.

Во время своих мысленных исследований Дженни слышала другие голоса. Женщины на кухне, болтавшие о пустяках или сплетничавшие о тех, кого не было

— «Она заигрывала с Имоном, как обычная шлюха…». «Ну да, а кем, по-твоему, была ее мать? А у жены Имона ребенок». Никто из них не отважился заговорить о том, что заполняло все их мысли: А что, если Балгодорус прорвет ворота?

Это были женщины из восточных деревень, женщины, которые пережили набеги Балгодоруса, которые до сих пор носили покровы и будут делать это до самой смерти. Те немногие, кого не считали достаточно привлекательными или достаточно сильными, чтобы продать в рабство на далекий юго-восток.

Где-то смеялся ребенок, а маленькая девочка терпеливо объясняла другу детства единственно верные правила игры в прятки. Большинство банд, естественно, детей убивали: слишком дорого кормить. Одной из таких была и Балгодорусова.

Ян…

Дженни заставила себя сосредоточиться. Стены, кухня, казармы. «За три года, что мы проторчали в этой забытой богами пустыне, мы построили эту стену, очистили эти поля и пили эту коровью мочу, которую они называют вином». Мужской голос, почти наверняка один из новобранцев с севера королевских земель, из Гринхайта или Белмари. «И чего ради? Если бы у здешнего народа был здравый смысл, которым Сестра Иллис наделила даже дураков, они бы уехали отсюда 100 лет назад…»

Дженни вздохнула. Сестра Иллис — это было южное имя, которое они дали Многоликой Богине. Что до этого мнения, то оно было обычным среди рабов, которых оторвали от своих деревень и переселили насильно. Когда дело сделано, уже никого не волнует, кто за все это расплачивается.

— Один из них должен дойти. — Она очень ясно слышала скрипучий голос барона Пелланора. В то же самое время она мысленно видела его, высокого, жилистого, поседевшего мужчину примерно ее возраста, одетого в доспехи из пластин на спине и груди и плащ из красной шерсти (цвет дома Увейна).

Таким же, должно быть, был когда-то в давние времена Великий Джон Алин, подумала она. Другой король послал того, отделенного десятками поколений предка, на север, управлять и защищать тех, кто проживал между Серыми Горами и злой рекой Элд. В те дни это были процветающая страна. Каэрдин рассказывал ей о земле, богатой ячменем и овсом, овцами и косматыми коровами и быками; о земле бесконечно любящих спорить ученых, необычных ересей, произраставших среди рудокопов, что добывали в Серых Горах и Скеппингских Холмах серебро; о стране искусных сочинителей и бардов, а также мастеров по серебру и стали. Тот древний король повелел Великому Джону Алину, Владей этой землей, отстаивай закон, защищай моих людей своей жизнью.

И король Уриен — или, скорее, принц Гарет, который правил из-за умственного расстройства отца — передал ответственность за эти земли на юго-востоке Лесов Вира Пелланору, младшему сыну младшего брата Лорда Грампина, после 27-летней службы в армии.

— Не знаю, м'лорд, — сказал тяжеловооруженный воин. — У бандитов люди по всему лесу. Они забрали Каннида и Борина…

Дженни увидела, как Пелланор поднял руку и отвернулся. Борина послали за помощью четыре дня назад. Вчера его обожженное и оскопленное тело выбросили на открытую землю в шестидесяти футах от ворот. Для стрелка из лука это было нелегко, но после десяти или двенадцати попыток один из тяжеловооруженных воинов наконец смог его убить.

— А неужто эта леди-ведьма не может передать сообщение командиру в Корфлин? — спросил барона другой солдат. — С говорящей птицей, как в легендах?

Барон вздохнул. — Эх, Ронт, я уверен, если бы госпожа Дженни могла сделать такую вещь, она бы это сделала несколько дней назад. Волшебники могут передавать сообщения друг другу, но, насколько я знаю, сейчас в Корфлине нет никаких других волшебников.

Никаких других волшебников, подумала Дженни устало, нет во всем Уинтерленде. И не было долгие годы. Только она сама. И Ян, пока еще недостаточно сведущий в силе, чтобы говорить сквозь кристалл или огонь.

И та женщина в банде Балгодоруса.

Пора было вставать.

Она открыла глаза. Огонь в жаровне — шкатулке для драгоценностей с грудой янтаря и угля — сгорел дотла. Жар вдруг показался невыносимым — она отвела его напор, разрушила с помощью Слова, которое подражало отзвукам юности.

Джон, думала она, снова пристально вглядываясь в сияющую голубизной сердцевину пламени. Джон.

Перед ней опять возникли разрушенные стены Кайр Дхью, отчетливые и крохотные, как отражения в алмазе. Копоть от тлевшего вереска скрадывала это зрелище. Джон лежал поблизости от разломанной груды опаленной кислотой стены. Боевой конь, Молот Битвы, весь в крови стоял над ним, опустив голову и оберегая правую заднюю ногу, когда двигался.

А дракона не было. И никаких примет того, что с ним случилось, ни костей, ни следов того, что что-то тащили. Но Джон его ранил, думала она растерянно, смертельно ранил.

Как-то дракон добился своего. Победил.

Потом она увидела, как Молот Битвы поднял голову, и из руин и дыма верхом появился сержант Маффл с топором за поясом и большим молотом в руке, осторожно оглядываясь вокруг и ведя в поводу вьючную лошадь.

Четыре года назад в Кайр Корфлин были только круги разрушенных стен, опорный пункт для любого скопища бандитов, у которых хватало сил его захватить. За двадцать два года, что он был таном Уинтерленда, Джон Аверсин атаковал его трижды, и именно здесь был убит его отец.