Я привозила из Москвы посмотреть на этот завод своих детей - сына и дочь, а потом внука. И видела, как они потрясенно замирали. Ни одного грамма металла не отлил наш завод в войну для гитлеровской Германии. А после освобождения город на двадцать шестой день дал первую плавку в мартеновской печи № 3. Я это запомнила с детства и помню сейчас... Ну и последнее в ряду обстоятельств. Мой город - родина Л.И. Брежнева, долгосрочного главы сверхдержавы, "столица застоя", как шутили в начале перестройки.

Ты понял, что речь идет о Днепродзержинске, бывшем Каменском Запорожье, днепровские пороги дали старое название. Бунин в этих местах переплавлялся на плотах и писал о Каменском-Запорожье. В мою пору что-то таинственное было в этом городе. Тихо, жарко, пыль на белых акациях, мальвах, георгинах. Цветов очень много, на улицах чисто. Но людей нет. Казалось, все покинули город, ушли по Заводскому спуску к Днепру. Там завод. Остальное замерло навсегда. Замерли старинные особняки в бывшей аристократической части города - Верхней колонии, нет воды в голубых, витиеватых фонтанах, изготовленных в Варшаве, никогда не играет музыка в раковине парка, нет труппы в красивейшем здании городского театра, стоят пустые и холодные стрельчатые красные костелы, непонятно, есть ли еще знаменитый яхт-клуб. О нем говорят, но никто не знает, где он. Город живет по заводскому гудку: просыпается и замирает. Кажется, что завод забрал, вобрал, выпил всю городскую жизнь, оформил ее жестко, лапидарно, одномерно и грубовато. Но параллельно с этой подчиненной заводу жизнью в белых одноэтажных домах, в школах - украинских и русских, бывших гимназиях, где моя мама и ее сестры изучали такие науки, как Закон Божий, русский язык с церковнославянским, словесность, естественную историю, математическую географию, французский, немецкий, польский языки, математику, педагогику, эсперанто, гигиену, рукоделие и пр.; в мое советское время читали Лидию Чарскую, "Повесть о рыжей девочке", Голсуорси, Леонида Андреева, роскошные, в иллюстрациях фолианты Шекспира и Майн Рида, рассматривали подшивки "Нивы", заказывали картины местным художникам, выпускали домашние литературные журналы. Квартиры были в основном бедны - прошла война. Но всегда объявлялось у кого-то старинное зеркало, красным бархатом обитые кресла, серебряный кувшин времен первого директора завода пана Макомацкого, бронзовые подсвечники, инкрустированный комод, не исчезала манера шить, крахмалить, туго натягивать на мебель чехлы, белить высокие потолки к праздникам. Храмы пустовали, но моления устраивали в обычных квартирах власти к этому относились спокойно. Наша квартирная хозяйка пани Стефанкевич, в 1901 году построившая два дома (советская власть их ей оставила), отдала одну из квартир под костел. Обилие шипящих звуков, поцелуев, приветствий, обращенных к пану Казимиру, к пани Зосе, Стасе, Феликсе, молодым паненкам, наполняли наш двор. Я, пионерка, тоже бегала в костел, то есть в соседнюю квартиру, макала палец в чашу с вазой, крестилась и просила у Бога всегда одно и то же: "Пусть мама придет с работы здоровой". Как я крестилась, какому Богу молилась - не имело значения. Вообще, наш город был добросердечно-интернациональным. В определенный день лета в высокое окно нашей квартиры стучали соседи Ленецкие. На моей памяти три поколения этой семьи дарили нам розы из своего сада.

Я долго не знала тайны этого постоянства. Пока мне не сказала старшая сестра, что наша бабушка спрятала Ленецких в подполе во время еврейского погрома. Бабушка была столбовой дворянкой, барыней - и никакие подозрения не могли на нее упасть.

Но эту жизнь выдавливала та, что нарождалась вокруг металлургического гиганта, техникумов, индустриального и металлургического, технических училищ. Уходили из жизни старики с благородными, породистыми, интеллигентными лицами. Нишу заполняло молодое село. Для него строили новые заводы, все становилось одномерно промышленным, со страшной экологией. Нет места на Днепре и сегодня более загрязненного, чем Днепродзержинск. Город начал перебираться на левый берег. Директор металлургического техникума Станислав Лясота мечтал построить блок тяжелых лабораторий со сложнейшим оборудованием в новом студенческом комплексе. Говорил он это мне в старом здании техникума, где когда-то сидел в этом же маленьком кабинете другой директор - Леонид Брежнев. Кстати, без разрешения нарастивший два этажа на тесное здание техникума, за что схлопотал партийный выговор.

Что я помню из разговоров о Брежневе?

Помню, что мамина сестра Антонина ездила с ним на грузовике в область на комсомольские конференции. Говорили, что он красавец, очень добросердечный и веселый, чаще других употреблялось слово "правильный". "Правильный сын у вас", - говорили Наталье Денисовне Брежневой не без зависти соседки.

Он действительно был таким, как, впрочем, многие молодые в советской стране. Заботился о будущем, не только собственном, а всего мира. План жизни как бы был перед глазами: учеба, труд во имя Родины.

Надо было воспитывать в себе личность, принципиальную, честную. Брежнев был "в тон" времени и городу, который энергично омолаживался и строился. Я помню лист многотиражки "Знамя Дзержинки", кажется, за 1935 год. Там о слесаре Брежневе писали: "Он учится в нашем институте. Он же лучший группарторг... И он же лучше всех на курсе защитил дипломный проект".

Заседает партийная ячейка - третий слева Л. Брежнев, заседает педагогический совет рабфака - в первом ряду Л. Брежнев, заседает "треугольник" рабфака - в центре Л. Брежнев. Поступает в бронетанковую школу, становится политруком лучшей роты в полку. И совершенно серьезно, как человек "правильный", пишет своим рабфаковцам: "Я обещал вам добиться права считаться лучшим танкистом подразделения. Я выполнил свое обещание, стал лучшим бойцом-танкистом. И хочу знать успеваемость четвертых курсов: они должны поступать в вузы и втузы". Я привожу эти цитаты, потому что, как мне написала работник фирмы по реализации металлов Нонна Павловна Касперович, в днепродзержинском архиве нет больше документов, связанных с Брежневым. То ли выброшены, то ли кем-то изъяты. А может, припрятаны во время антибрежневской вакханалии.

Когда я смотрела архивные бумаги, имена мне говорили о знакомом и понятном: я ходила в школу с детьми этих людей. Помню, днепродзержинскому музею семья Брежнева передала памятные подарки ко дню рождения генсека. Приняли - не отказались. Показали выставку, ненормально мажорную, "Пламенный борец за мир, за идеалы коммунизма". А потом услышали, что в столицах ославили Брежнева и его семью, отбирают ордена генсека, даже орден Победы, коллекцию оружия, машины, квартиру опечатали. Как говорила Галина Брежнева, "забирали все, что блестит". К сожалению, не нашли счетов в зарубежных банках и вилл в Испании или в горах Германии. (Не было у генсека размаха.) Так вот, услышав такое, организовали другую выставку - из тех же брежневских подарков. И объясняли ее интересным образом. Во-первых, показать подарки позволила, мол, только перестройка и гласность. (Непонятно только, каким образом без перестройки и гласности в 1949 году в Музее изобразительных искусств представили народу подарки Сталину?!) Дальше утверждали, что, глядя на брежневские подарки, каждый обязан ощутить, что "застой воплотил в себе брежневские черты: примитивные, невзрачные времена, на два десятилетия затопившие серой краской страну". Музейщики были так изобретательны, что нашли хитроумные аналоги обычным подарочным вещам. Приветственный адрес в шкатулке с замочком оказывается неким элементом из сказки о Кащее Бессмертном. Этот же элемент - одно в другом - якобы положен в основу социальной структуры нашего общества, его партийной "структуры". А вот высокие вазы, хрустальные, керамические, стеклянные, оказывается, означают пирамиду власти, на вершине которой есть место только для "самого-самого". В данном случае - Брежнева. Значит, талантливый мастер из Гусь-Хрустального, создавая вазу, думал о "пирамиде власти", а не о своих художнических тайнах. (А мастера ремесленного училища им. цесаревича Николая, смастерившие настенный дубовый шкаф с барельефом писателя Гончарова в 1887 году, надо полагать, вообще думали о Монблане монархической власти.) Заметим, что и вазы, и шкаф - обычные, приуроченные к празднику заказы. И мы смешны в своих "демократических прозрениях".

Ну никак мы не хотим быть гражданами Целостной России - Святой Руси, Имперской, советской и нынешней. Почему-то стремимся к кусочкам, частичкам, к раздробленности, хаем то одно, то другое. У моей бабушки было семь дочерей. Назвала она их: Елизавета, Мария, Зинаида, Вера, Анна, Антонина, Надежда. Они родили тоже семь дочерей, их назвали: Элла, Алла, Ася, Нонна, Юля, Жанна, Эмма. "Не имена, а какие-то кусочки", - ворчала бабушка. Вот и мы за кусочки. А не за полное имя своего Отечества...

Я рискую высказать не украшенное политическими терминами соображение о семье Брежнева. К власти на двадцать лет пришла семья не реформаторов, не революционеров, не переустроителей. К власти пришли "старосветские помещики". Весь стиль их существования говорит об этом: просто, обычно, провинциально, по пути, заведенному и одобренному жизнью и людьми. Все обращено к вековечным истинам и ценностям. Молодость самого Брежнева, его энергия ушли на добросовестную работу в регионах - Днепропетровск, Молдавия, Казахстан. В зрелости проявился природный характер - миролюбие, сентиментальность, доброжелательная размягченность и правильность. Жена Виктория Петровна Денисова, которую в Днепродзержинске на заводе, где она работала, с симпатией звали Витькой, учила кремлевских поваров готовить сама это делала виртуозно. Мать Брежнева долго не хотела покидать родной город и квартиру в доме, построенном в 1926 году, а когда решилась, ей прислали контейнер, обитый бархатной тканью, чтобы не поцарапать мебель. Но погрузили в контейнер швейную машинку, старый стол и несколько стульев. И никто о матери генсека не снимал фильмов, как это делалось позднее о семье Горбачева и любящего котлеты Ельцина. Дочь куролесила, но получала подзатыльники от отца, и это все-таки приводило ее, красивую и влюбчивую, в чувство. Она боялась при нем появиться в вычурном платье, сама, без домработниц убирала, готовила, обходилась со стиркой и чисткой. Это отмечали с удивлением все, кто ее знал. Она, как и все в семье, хотела, чтобы старый отец ушел на пенсию, да и он сам просился. Но... Про это "но" мы все знаем.