— Я вас видела у себя два часа тому назад… Не правда ли, это были вы?

— Конечно.

— Два часа тому назад вы не старались прятать от меня свое лицо…

— Нисколько; я, напротив, старался, чтобы вы хорошенько разглядели меня.

— О, глупая я, глупая, ведь я не смотрела на вас! Глупая, безумная женщина! Настоящая женщина, как говорил Жильбер.

— Однако оставьте в покое ваши чудесные волосы. Пожалейте себя.

— Нет. Я хочу себя наказать за то, что смотрела на вас и не видела.

— Я вас не понимаю.

— Знаете ли, о чем я вас попрошу?

— Попросите.

— Снимите маску.

— Здесь? Это невозможно.

— О! Вы боитесь вовсе не того, что вас увидят другие. Там, за колонной, в тени галереи, вас не увидит никто, кроме меня.

— В таком случае что же удерживает меня?

— Вы боитесь, что я вас узнаю.

— Меня?

— И того, что я крикну: «Это вы, это Жильбер!»

— Вы и вправду сказали о себе: «Безумная, безумная женщина!»

— Снимите маску.

— Ну, так и быть, но при одном условии.

— Согласна на него заранее.

— Я хочу, чтобы и вы сняли свою маску…

— Я сниму ее. А если не сниму, то вы сорвете ее с меня.

Незнакомец не заставил дольше упрашивать себя: он прошел в темный уголок, указанный ему молодой женщиной, и там, сняв маску, остановился против Олива, которая с минуту не сводила с его лица глаз.

— Увы, нет, — сказала она, топнув ногой и стискивая руки так крепко, что ногти вонзились в ладони. — Увы, вы не Жильбер.

— А кто же я?

— Что мне за дело, раз вы не он!

— А если бы это был Жильбер? — спросил незнакомец, снова надевая маску.

— Если бы это был Жильбер!.. — страстно воскликнула молодая женщина.

— Да.

— Если бы он мне сказал: «Николь, вспомните о Таверне-Мезон-Руж». О, тогда!..

— И тогда?

— Для меня больше бы не существовало бы Босира.

— Я вам ведь сказал, милое дитя, что Жильбер умер.

— Ну что же? Может быть, это и к лучшему, — сказала со вздохом Олива.

— Да, Жильбер вас не полюбил бы, несмотря на всю вашу красоту.

— Вы хотите сказать, что Жильбер презирал меня?

— Нет, он скорее боялся вас.

— Возможно. Во мне была частица его души, а он себя знал так хорошо, что боялся меня.

— Значит, как вы сами это сказали, лучше, что он умер.

— К чему повторять мои слова? В ваших устах они меня оскорбляют. Почему же лучше, что он умер, скажите?

— Потому что теперь, дорогая Олива, — вы видите, я оставляю в покое Николь, — потому что теперь, дорогая Олива, перед вами будущее: счастливое, богатое, блестящее!

— Вы думаете?

— Да, если вы твердо решитесь на все, чтобы достичь того, что я обещаю вам.

— О, будьте покойны.

— Но не надо больше вздыхать, как вы вздохнули только что.

— Хорошо. Я взгрустнула о Жильбере, а так как на свете нет двух Жильберов и мой Жильбер умер, то я не буду больше грустить.

— Жильбер был молод, у него были все достоинства и недостатки молодости. А теперь…

— А теперь Жильбер так же молод, как и десять лет тому назад.

— Конечно, если он умер.

— Вы видите, он умер; такие, как он, не стареют, а умирают.

— О юность! — воскликнул незнакомец. — О мужество, о красота! Вечные семена любви, героизма и преданности! Тот, кто теряет вас, теряет поистине саму жизнь! Юность — это рай, небо, это все! То, что Бог дает нам потом, все это лишь жалкое вознаграждение за прошедшую юность! Чем щедрее он посылает свои дары людям, когда их молодость прошла, тем больше считает себя обязанным возместить им эту потерю. Но ничто — великий Боже! — не может заменить те сокровища, которые молодость расточала человеку.

— Жильбер думал то же самое, что вы так хорошо выразили словами, — сказала Олива. — Но довольно об этом.

— Да, поговорим о вас.

— Будем говорить о чем вам угодно.

— Почему вы убежали с Босиром?

— Потому, что я хотела уйти из Трианона, и мне нужно было бежать с кем-нибудь. Я не могла долее оставаться в роли женщины, отвергнутой Жильбером, женщиной на крайний случай.

— Десять лет хранить верность только из-за гордости, — сказало голубое домино. — Как вы дорого заплатили за это суетное чувство!