— Я не жалуюсь, монсеньер.

— Действительно, я теперь вижу, что молва значительно преувеличила стесненность ваших обстоятельств.

Она бросила взгляд вокруг себя.

— Это помещение удобно и мило обставлено.

— Может быть, для гризетки, — резко отвечала Жанна, горевшая нетерпением скорее перейти к делу, — да, монсеньер.

Кардинал сделал движение.

— Как, — спросил он, — вы называете это обстановкой, годной для гризетки?

— Я не думаю, монсеньер, — сказала она, — чтобы вы могли назвать ее обстановкой, достойной принцессы.

— А вы и есть принцесса, — сказал кардинал с той неуловимой иронией, которую умеют, не делая их оскорбительными, придавать своим словам только очень умные или очень знатные люди.

— Я рожденная Валуа, монсеньер, так же как вы — Роган. Вот все, что я знаю, — произнесла Жанна.

Эти слова были сказаны с таким кротким величием несчастья, возмущенного несправедливостью, с таким величием женщины, которая считает, что о ней неверно судят, и они дышали таким достоинством и прелестью, что принц не почувствовал себя оскорбленным, а мужчина был тронут.

— Сударыня, — начал он, — я забыл про то, что моим первым словом должно было бы быть извинение. Я вам написал, что буду у вас, но вчера я был занят в Версале по случаю приема господина де Сюфрена. Поэтому мне пришлось отказаться от удовольствия посетить вас.

— Монсеньер, вы делаете мне и без того много чести тем, что вспомнили обо мне сегодня, и граф де Ламотт, мой муж, будет еще более сожалеть об изгнании, в котором его держит нужда и которое помешало ему лицезреть такую высокую особу.

Упоминание о муже привлекло внимание кардинала.

— Вы живете одна, сударыня? — спросил он.

— Совершенно одна, монсеньер.

— Это прекрасно для молодой и красивой женщины.

— Это вполне естественно, монсеньер, для женщины, которая была бы не на своем месте во всяком обществе, кроме того, из которого она изгнана из-за своей бедности.

Кардинал помолчал.

— По-видимому, — продолжал он, — люди, сведущие в генеалогии, не отрицают подлинности вашего знатного происхождения?

— А зачем мне это? — спросила презрительно Жанна, отодвигая грациозным жестом маленькие напудренные локоны с висков.

Кардинал подвинул ближе свое кресло, как бы желая погреть ноги у огня.

— Сударыня, — сказал он, — я желал бы — и, как видите, проявил это желание — знать, чем я могу быть вам полезен.

— Ничем, монсеньер.

— Как ничем?

— Ваше высокопреосвященство оказали мне, без сомнения, большую честь…

— Будем говорить откровенно.

— Я не могу быть более откровенной, чем в настоящую минуту, монсеньер.

— Вы жаловались только что, — сказал кардинал, бросая вокруг себя взгляд и как бы желая этим напомнить Жанне ее слова про обстановку гризетки.

— Да, конечно, я жаловалась.

— Но в таком случае, сударыня?..

— Ваше высокопреосвященство хочет подать мне милостыню, по-видимому?

— О сударыня!

— А что же другое? Я, правда, брала милостыню, но больше не буду принимать ее.

— Что это значит?

— Монсеньер, я терпела за последнее время слишком много унижений и долее не могу выносить этого.

— Сударыня, вы избрали не те слова. Несчастье не позорит человека…

— Даже если он носит такое имя, как я? Послушайте, господин де Роган, стали бы вы просить милостыню?

— Речь не обо мне, — отвечал кардинал со смущением, к которому примешивалась некоторая доля высокомерия.

— Монсеньер, я знаю, только два способа просить милостыню: в карете или на церковной паперти; в золоте и бархате или в лохмотьях. Несколько минут тому назад я не надеялась на честь видеть вас у себя и считала себя забытой.

— А, вы знали, что вам писал я? — спросил кардинал.

— Разве я не видела вашего герба на печати письма, которое вы сделали мне честь прислать?

— А между тем вы сделали вид, что не знаете меня.

— Потому что вы не пожелали оказать мне честь услышать ваше имя, велев доложить о себе инкогнито.

— Что ж, эта гордость мне нравится, — поспешил сказать кардинал, с любезным вниманием созерцая оживленные глаза и надменное выражение лица Жанны.

— Итак, я говорила, — продолжала она, — что еще до вашего прихода приняла решение сбросить этот жалкий плащ, прикрывающий мою бедность и оскудение моего имени, и идти в лохмотьях, как пристало настоящей нищей, вымаливать себе кусок хлеба не у тщеславия, а у сострадания прохожих.