Шарни пытался отвечать, но слова замерли у него на устах; он пошатнулся, и Филипп едва успел поддержать его.

Затем он поднял графа, как ребенка, и понес к карете: Шарни был почти в бессознательном состоянии.

Впрочем, Дофен, увидев сквозь ветви деревьев со своего места, что произошло, сократил путь своему господину, двинувшись ему навстречу.

Шарни посадили в карету; он поблагодарил Филиппа кивком головы.

— Поезжайте шагом, кучер, — сказал Филипп.

— А вы, сударь? — пробормотал раненый.

— О, не беспокойтесь обо мне.

И он с поклоном захлопнул дверцу.

Карета медленно тронулась, а Филипп остался стоять на месте, глядя ей вслед. Скоро карета исчезла, завернув за угол аллеи, и тогда Филипп направился в Париж кратчайшим путем.

Затем, обернувшись в последний раз и увидев, что экипаж вместо того, чтобы возвращаться в Париж, повернул в сторону Версаля и скрылся за деревьями, Филипп с глубокой задумчивостью произнес четыре слова, вырвавшиеся у него из сердца:

— Она будет жалеть его!

У дверей караульного помещения Филипп встретил наемную карету и вскочил в нее.

— На улицу Нёв-Сен-Жиль, — сказал он кучеру, — и поживее.

Человек, только что дравшийся и сохранивший вид победителя, крепко сложенный, с благородной внешностью, осанкой напоминавший военного, хотя и был одет в городское платье, — всего этого было более чем достаточно, чтобы поощрить славного малого, чей кнут если и не был, подобно трезубцу Нептуна, скипетром, означавшим власть над миром, то, во всяком случае, Филиппу казался скипетром весьма важным.

Автомедонт, нанятый за двадцать четыре су, пожирал пространство и вскоре доставил Филиппа на улицу Нёв-Сен-Жиль, к особняку графа де Калиостро.

Дом этот поражал крайней простотой своего внешнего вида и величавой грандиозностью линий, как и большинство строений, воздвигнутых в царствование Людовика XIV на смену мраморным и кирпичным безделушкам, возведенным при Людовике XIII в стиле эпохи Возрождения.

Поместительная карета, запряженная двумя прекрасными лошадьми, с мягкими рессорами, покачивалась на обширном парадном дворе.

Кучер дремал на козлах в своем подбитом лисьим мехом широком плаще; два лакея, из которых один был вооружен охотничьим ножом, молча расхаживали у подъезда.

Помимо этих лиц, нельзя было заметить никаких признаков того, что дом обитаем.

Кучер Филиппа, получив приказание въехать во двор (невзирая на свое скромное звание возницы фиакра), позвал привратника, который немедленно открыл массивные ворота.

Филипп соскочил на землю и побежал к подъезду, обратившись с вопросом сразу к обоим лакеям:

— Господин граф де Калиостро у себя?

— Господин граф собирается выехать, — отвечал один из лакеев.

— Тем больше оснований я имею спешить, — отвечал Филипп, — так как мне нужно поговорить с ним, пока он еще не выехал. Доложите о шевалье Филиппе де Таверне.

И он последовал за лакеем таким торопливым шагом, что оказался в гостиной в одно время с ним.

— Шевалье Филипп де Таверне! — повторил за лакеем мужественный и вместе мягкий голос. — Просите!

Филипп вошел, ощущая, как в нем рождается какое-то волнение, вызванное этим столь спокойным голосом.

— Извините меня, сударь, — сказал шевалье, обращаясь с поклоном к человеку высокого роста, необыкновенно крепкого сложения и с удивительно свежей и моложавой внешностью. Это был не кто иной, как тот, кого мы видели сначала за столом у маршала де Ришелье, затем у Месмера, в комнате мадемуазель Олива и, наконец, на балу в Опере.

— Извинить вас, сударь? За что же? — ответил он.

— За то, что я помешал вам выехать.

— Вы имели бы основание извиняться, если бы, наоборот, явились позже, шевалье.

— Почему это?

— Потому что я вас ждал.

Филипп сдвинул брови.

— Как? Вы меня ждали?

— Да, я был предупрежден о вашем посещении.

— Вы были предупреждены о моем посещении?

— Ну да, вот уже два часа. Ведь, не правда ли, вы собирались быть у меня час или два тому назад, когда происшествие, не зависящее от вашей воли, заставило отсрочить исполнение этого намерения?

Филипп сжал кулаки; он чувствовал, что этот человек начинает приобретать над ним какую-то необъяснимую власть.