Но - позвольте, позвольте: что такое "деваханический друг", "скорлупа", "будхическая искорка"? 9 Это вот разъяснит Анри Безансон. И Софья Петровна на этот раз в Анри Безансон углубится; но едва она просунула носик в Анри Безансон, явственно ощущая в страницах запах самой баронессы (баронесса душилась опопонаксом),10 как раздался звонок и влетела бурей курсистка, Варвара Евграфовна: драгоценную книжечку не успел ангел Пери как следует спрятать; и был пойман ангел с поличным.

– "Что такое?" - строго крикнула Варвара Евграфовна, приложила к носу пенсне и нагнулась над книжечкой...

– "Что такое это у вас? Кто вам дал?"

– "Баронесса R. R...."

– "Ну, конечно... А что такое?"

– "Анри Безансон..."

– "Вы хотите сказать Анни Безант... Человек и его тела?.. Что за чушь?.. А прочли ли вы "Манифест" Карла Маркса?"

Синие глазки испуганно замигали, а пунцовые губки надулись обиженно.

– "Буржуазия, чувствуя свой конец, ухватилась за мистику: предоставим небо воробьям и из царства необходимости сложим царство свободы".

И Варвара Евграфовна победоносно окинула ангела непререкаемым взглядом чрез пенсне: и беспомощней заморгали глазки ангела Пери; этот ангел уважал одинаково и Варвару Евграфовну, и баронессу R. R. А сейчас приходилось выбирать между ними. Но Варвара Евграфовна, к счастию, не поднимала истории; положив ногу на ногу, она протерла пенсне.

– "Дело вот в чем... Вы, конечно, будете на балу у Цукатовых..."

– "Буду", - виновато так ответствовал ангел.

– "Дело вот в чем: на этом балу, по достигшим до меня слухам, будет и наш общий знакомец: Аблеухов".

Ангел вспыхнул.

– "Ну, так вот: ему-то вы и передайте вот это письмо".
– Варвара Евграфовна сунула письмо в руки ангелу.

– "Передайте; и все тут: так передадите?"

– "Пе... передам..."

– "Ну так так, а мне нечего тут у вас прохлаждаться: я на митинг..."

– "Голубка, Варвара Евграфовна, возьмите с собой и меня".

– "А вы не боитесь? Может быть избиение..."

– "Нет, возьмите, возьмите - голубушка".

– "Что ж: пожалуй, пойдемте. Только вы будете одеваться; и прочее там: пудриться... Так уж вы поскорее..."

– "Ах, сейчас: в один миг!.."

– "Господи, поскорее, поскорее... Корсет, Маврушка!.. Черное шерстяное платье - то самое: и ботинки - те, которые. Ах да нет: с высокими каблуками". И шуршали, падая, юбки: полетел на постель через стол розовый кимоно... Маврушка путалась: Маврушка опрокинула стул...

– "Нет, не так, а потуже: еще потуже... У вас не руки - обрубки... Где подвязки - а, а? Сколько раз я вам говорила?" И закракал костью корсет: а дрожащие руки все никак не могли уложить на за тылке ночи черные кос...

Софья Петровна Лихутина с костяною шпилькой в зубах закосила глазами: закосила глазами она на письмо; на письме же четко была сделана надпись: Николаю Аполлоновичу Аблеухову.

Что она "его" завтра встретит на балу у Цукатовых, будет с ним говорить, передаст вот письмо, - это было и страшно, и больно: роковое тут что-то - нет, не думать, не думать!

Непокорная черная прядь соскочила с затылка.

Да, письмо. На письме же четко стояло: Николаю Аполлоновичу Аблеухову. Странно только вот что: этот почерк был почерк Липпанчен-ко... Что за вздор!

Вот она уже в шерстяном черном платье с застежкою на спине пропорхнула из спальни:

– "Ну, идемте, идемте же... Кстати, это письмо... От кого?.."

– "Ну, не надо, не надо: готова я".

Для чего так спешила на митинг? Чтоб дорогой выведывать, спрашивать, добиваться?

А что спрашивать?

У подъезда столкнулись они с хохлом-малороссом Липпанченко:

– "Вот так так: вы куда?"

Софья Петровна с досадою замахала и плюшевой ручкой и муфточкой:

– "Я на митинг, на митинг".

Но хитрый хохол не унялся:

– "Прекрасно: и я с вами".

Варвара Евграфовна вспыхнула, остановилась: и уставилась в упор на хохла.

– "Я вас, кажется, знаю: вы снимаете номер... у Манпонши".

Тут бесстыдный хитрый хохол пришел в сильнейшее замешательство: запыхтел вдруг, запятился, приподнял свою шапку, отстал.

– "Кто, скажите, этот неприятный субъект?"

– "Липпанченко".

– "Ну и вовсе неправда: не Липпанченко, а грек из Одессы: Маврокордато; он бывает в номере у меня за стеной: не советую вам его принимать".

Но Софья Петровна не слушала. Маврокордато, Липпанченко - все равно... Письмо, вот, письмо...

БЛАГОРОДЕН, СТРОЕН, БЛЕДЕН!..

Они проходили по Мойке.

Слева от них трепетали листочками сада последнее золото и последний багрец; и, приблизившись ближе, можно было бы видеть синичку; а из сада покорно тянулась на камни шелестящая нить, чтобы виться и гнаться у ног прохожего пешехода и шушукать, сплетая из листьев желто-красные россыпи слов.