– "Экая скряга..."

Он увидел, что вазы с дюшесами (он-таки дюшесы любил) - вазы с дюшесами не было.

– "Вы что? Вот вам пепельница..."

– "Знаю: я - за дюшесом..."

Зоя Захаровна не предложила дюшесов.

Двери в ту дальнюю комнату были не вовсе притворены: в полуоткрытую дверь с ненасытимою жадностью он смотрел; там виднелися два сидящие очертания. Французик растараторился; и казалось, что дзенькает; а особа глухо бубукала, перебивала французика; нетерпеливо хваталась она в разговоре за письменные принадлежности - то за ту, то за эту; и чесала затылок угловатым жестом руки; видимо, сообщеньем француза особа была взволнована не на шутку; жест просто самообороны какой-то подметил Александр Иванович.

– "Бу-бу-бу..."

Так раздавалось оттуда.

А сенбернар Том на клетчатое колено особе положил свою слюнявую морду; и особа рассеянно гладила его шерсть. Тут наблюдения Александра Ивановича перебили: перебила Зоя Захаровна.

– "Отчего это вы перестали бывать у нас?"

Он рассеянно посмотрел на ее оскаленный рот: посмотрел и заметил:

– "Да так себе: сами же вы сказали - отшельник я..."

Золото пломбы проблистало в ответ:

– "Не отвертывайтесь".

– "Да нисколько..."

– "Просто вы обижены на него..."

– "Вот еще..." - попытался было возразить Александр Иванович и оборвал свои оправдания: вышло - неубедительно.

– "Просто вы обижены на него. Все на него обижаются. И тут вмешался Липпанченко... Этот Липпанченко!.. Портит ему репутацию... Да поймите ж: Липпанченко - необходимая, взятая роль... Без Липпанченко давно бы он был уж схвачен... Липпанченкой он покрывает всех нас... Но все верят в Липпанченко..."

Некоторые существа имеют печальное свойство: дурной запах во рту... Александр Иванович отодвинулся.

– "Все на него обижаются... А скажите", - Зоя Захаровна ухватилась за пульверизатор, - "где сыщете вы такого работника?.. А? Где сыщете?.. Кто согласится, скажите, как он, отказавшись от всех естественных сантиментов, быть Липпанченкой - до конца..."

Александр Иваныч подумал, что особа была что-то уж слишком Липпанченкой: но возражать не хотел.

– "Уверяю вас..."

Но она перебила:

– "Как же вам не стыдно так его оставлять, так таиться, скрываться; ведь Колечка мучается; рвать все прошлые, интимные связи..."

Александр Иванович с изумлением вспомнил, что особа-то - Колечка: сколько месяцев этого он, признаться, не вспомнил?

– "Ну, если там он и выпьет, нагрубиянит; и - ну, там - увлечения... Так ведь: лучшие же спивались, развратничали... И по личной охоте. Колечка же делает это для отвода лишь глаз - как Липпанченко: для безопасности, гласности, пред полицией, для общего дела он так губит себя".

Александр Иваныч усмехнулся невольно, но поймал на себе недоверчивый, озлобленный взгляд:

– "Что..."

И поспешил:

– "Нет... ничего я..."

– "Тут ведь самая страшная жертва... Не поверите ли, ведь ему грозит многое; от насильственных частых попоек, от обязательных в его положении кутежей преждевременно Николай погубит себя..."

Александр Иванович знал, что Зоя Захаровна подозревает его в том, что он слишком часто бывает с Липпанченко в ресторанчиках, приучая Липпанченко... к многому....

– "Это может ведь кончиться плохо..."

Ну и жизнь: здесь - сможет кончиться плохо; он, Александр Иванович, медленно сходит с ума. Николая Аполлоновича придавили тяжелые обстоятельства; что-то такое неладное завелось у них в душах; тут ни полиция, ни - произвол, ни - опасность, а какая-то душевная гнилость; можно ли, не очистившись, приступать к великому народному делу? Вспомнилось: "Со страхом Божиим и верою приступите".9 А они приступали без всякого страха. И - с верой ли? И так приступая, преступали какой-то душевный закон: становились преступниками, не в том смысле конечно.... а - иначе. Все же они преступали.

– "Вспомните Гельсингфорс и катанье на лодках...", - в голосе Зои Захаровны тут послышалась неподдельная грусть.
– "И потом: эти сплетни..."

– "А какие?"

Он заинтересовался, он вздрогнул.

– "О Колечке сплетни!.. Вы думаете, не подозревает он, не терзается, не кричит по ночам" (Александр Иваныч запомнил, что - кричит по ночам) "как они о нем говорят после столького. И - нет благодарности, нет сознания, что человек пожертвовал всем... Он вое знает: молчит, убивает ся... Оттого-то он мрачен... Он душою кривить не умеет. Выглядит он всегда неприятно", - в голосе Зои Захаровны послышался чуть не плач, - "выглядит неприятно... с этой... несчастной наружностью. Верите: он - ребенок, ребенок..."

– "Ребенок?"

– "А вам удивительно?"

– "Нет", - замялся он, - "только, знаете, как-то странно мне это слышать, все-таки представление о Николае Степановиче не вяжется как-то..."

– "Настоящий ребенок! Посмотрите: куколка - Ванька-Встанька", - рукою она указала на куколку, просверкавши браслетом...
– "Вы вот уйдете: наговорите ему неприятностей, а он - он!.."

– "Он посадит к себе на колени кухаркину дочку и играет с ней в куклы... Видите? А они его упрекают в коварстве... Господи, он играет в солдатики!.."