– "Пепп..."

– "Пеппович..."

– Пепп..."

И он разрывался на части.

А Николенька, весь в бреду, принимался выкрикивать праздные ерундовские вещи - все о том, об одном: что и он округляется, что и он круглый ноль; все в нем налилось-ноллилось-ноллл...

Гувернантка же, Каролина Карловна, в ночной белой кофточке, с чертовскими папильотками в волосах, принявших оттенок с ним только что бывшего ужаса, - на крик вскочившая из своей пуховой постели балтийская немка, - Каролина Карловна на него сердито смотрела из желтого круга свечи, а круг - ширился, ширился, ширился. Каролина же Карловна повторяла множество раз:

– "Успокойсия, малинка Колинка: это - рост..."

Не глядела, а - карлилась; и не рост - расширение: ширился, пучился, лопался: - Пепп Пеппович Пепп...

– "Что я, брежу?"

Николай Аполлонович приложил ко лбу свои холодные пальцы: будет бред, бездна, бомба.

А в окне, за окном - издалека-далека, где принизились берега, где покорно присели холодные островные здания, немо, остро, мучительно, немилосердно блистая, уткнулся в высокое небо петропавловский шпиц.

По коридору прошел шаг Семеныча. Медлить нечего: родитель, Аполлон Аполлонович, его ждет.

КАРАНДАШНЫЕ ПАЧКИ

Кабинет сенатора был прост чрезвычайно; посреди, конечно, высился стол; и это не главное; несравнение важнее здесь вот что: шли шкафы по стенам; справа шкаф - первый, шкаф - третий, шкаф - пятый; слева: второй, четвертый, шестой; полные полки их гнулись под планомерно расставленной книгою; посредине же стола лежал курс "Планиметрии".

Аполлон Аполлонович пред отходом к сну обычно развертывал книжечку, чтобы сну непокорную жизнь в своей голове успокоить в созерцании блаженнейших очертаний: параллелепипедов, параллелограммов, конусов, кубов и пирамид.

Аполлон Аполлонович опустился в черное кресло; спинка кресла, обитая кожею, всякого бы манила откинуться, а тем более бы манила откинуться бессонным томительным утром. Аполлон Аполлонович Аблеухов был сам с собой чопорен; и томительным утром он сидел над столом, совершенно прямой, поджидая к себе своего негодного сына. В ожидании ж сына он выдвинул ящичек; там под литерой "р" он достал дневничок, озаглавленный "Наблюдения"; и туда, в "Наблюдения", стал записывать он свои опытом искушенные мысли. Перо заскрипело: "Государственный человек отличается гуманизмом... Государственный человек..."

Наблюдение начиналось от прописи; но на прописи его оборвали; за спиной его раздался испуганный вздох; Аполлон Аполлонович позволил себе сильнейший нажим, повернувшись (перо обломалось), он увидел Семеныча.

– "Барин, ваше высокопревосходительство... Осмелюсь вам доложить (давеча-то запамятовал)..."

– "Что такое!"

– "А такое, что - иии... Как сказать-то, не знаю..."

__ "А - так-с, так-с..." .

Аполлон Аполлонович вырезался всем корпусом, являясь для внешнего наблюдения совершеннейшим сочетанием из линий: серых, белых и черных; и казался офортом.

"Да вот-с: барыня наша-с, - осмелюсь вам доложить, - Анна Петровна-с..."

Аполлон Аполлонович сердито вдруг повернул к лакею свое громадное ухо...

– "Что такое - аа?.. Говорите громче: не слышу".

Дрожащий Семеныч склонился к самому бледно-зеленому уху, глядящему на него выжидательно:

– "Барыня... Анна Петровна-с... Вернулись..."

– "?.."

– "Из Гишпании - в Питербурх..."

– "Так-с, так-с: очень хорошо-с!..."

– "Письмецо с посыльным прислали-с..."

– "Остановились в гостинице..."

– "Только что ваше высокопревосходительство изволили выехать-с, как посыльный-с, с письмом-с..."

– "Ну, письмо я на стол, а посыльному в руку - двугривенный..."

– "Не прошло еще часу, вдруг: слышу я иетта - звонятся..."

Аполлон Аполлонович, положивши руку на руку, сидел в совершенном бесстрастии, без движенья; казалось, сидел он без мысли: равнодушно взгляд его падал на книжные корешки; с книжного корешка золотела внушительно надпись: "Свод Российских

Законов. Том первый". И далее: "Том второй". На столе лежали пачки бумаг, золотела чернильница, примечались ручки и перья; на столе стояло тяжелое пресс-папье в виде толстой подставочки, на которой серебряный мужичок (верноподданный) поднимал во здравие братину. Аполлон Аполлонович перед перьями, перед ручками, перед пачечками бумаг, скрестив руки, сидел без движенья, без дрожи...

– "Отворяю я, ваше высокопревосходительство, дверь: неизвестная барыня, почтенная барыня..."

– "Я это им: "Чего угодно?..." Барыня же на меня: "Митрий Семеныч...""