— Я так не думаю, — возразил Слепой. — Чеченцы прячут от нас своих преступников, но об их преступлениях трубят на весь свет, как о великих подвигах во имя Аллаха. А здесь картина совсем другая. Прячут не преступника, а само преступление, придают ему вид стихийного бедствия, над которым люди не властны. А может статься, что никто ничего не прячет, и преступлений никаких нет. Во всяком случае, на вашем месте я бы не стал официально вешать всю эту бодягу на горцев. Смеяться над вами весь мир будет, Федор Филиппович, а начальство, которое само же все это и затеяло, останется недовольно: дескать, Потапчук контору опозорил, да что там контору — всю страну!

Генерал вздохнул.

— Помощи от тебя… Я ведь и сам отлично знаю, чего не следует делать. Не курить, не сорить, не пороть горячку и не давать сделать из себя козла отпущения… Это все не содержит в себе ничего конструктивного.

Глеб взял со стола кружку с остывшим кофе, отхлебнул и поморщился — ну торф и торф!

— Давайте не будем ходить вокруг да около, — предложил он. — Вы хотите, чтобы я взялся за это дело?

Потапчук помедлил с ответом, с озабоченным видом заталкивая в портфель свои графики.

— Нет, — ответил он, защелкнув замок. — Нет, Глеб Петрович. Это дело и впрямь не по твоей специальности. Во всяком случае, пока. И вообще, я очень надеюсь, что никакого дела в действительности не существует. Словом, не обращай внимания на стариковскую воркотню. Генералы — тоже люди. Хочется иногда, понимаешь ли, просто поговорить с приятным человеком, на жизнь пожаловаться: дескать, начальство глупостями донимает, и подчиненные — сплошное дурачье… На самом-то деле все совсем не так, однако…

Он оборвал себя на полуслове, махнул рукой и завозился, убирая в карман сигареты, с намерением встать и уйти.

— Коньяк, — как бы между делом сказал Глеб. — Где-то здесь у меня стояла бутылка хорошего коньяка. Если вы, товарищ генерал, в мое отсутствие не использовали квартиру для оргий с манекенщицами, она должна была меня дождаться.

— Это меняет дело, — сказал Потапчук, снова опуская на пол свой неразлучный портфель. — Какой же русский откажется выпить?

Глеб встал и, повернувшись к генералу спиной, принялся возиться у бара, доставая коньяк и рюмки. На его губах играла невеселая улыбка. Потапчук мог сколько угодно прикидываться этаким простоватым дядечкой, которого вдруг потянуло на откровенность, но Сиверов знал генерала не первый год и отлично видел, что вся эта метеорологическая история была рассказана не просто так, а с неким умыслом. Знать бы еще, с каким…

— Если позволите, — произнес он, выставляя бутылку и рюмки на стол, — я могу высказать кое-какие предварительные соображения по этому делу. Вдруг да пригодятся?

— Ну-ну, — сказал Потапчук с таким видом, будто затеял разговор вовсе не для этого. — Попытайся. Это даже любопытно. Голова у тебя светлая, мышление свободное, без этих шор, которые рано или поздно появляются в мозгах у любого должностного лица… А лимончик-то подсох!

— Подсох, — согласился Глеб, разливая коньяк по рюмкам. — Но другого нет. Так вот, Федор Филиппович, относительно этого вашего дела… Мне кое-что пришло в голову. А что, если расследовать его так, будто уже доказано, что преступление имело место? Что, если начать действовать по классической схеме — то есть попытаться определить мотив?

— Это банально, — сказал генерал. — Я ждал от тебя большего. И потом, какой мотив может быть у лесного пожара? Или, скажем, у наводнения? Такое мог бы учинить маньяк, но, поскольку речь идет не об одном отдельно взятом случае, а о регулярной деятельности в масштабах всей страны… Словом, одному человеку такое просто не под силу. Организация маньяков? Что-то я о таких не слышал.

— Ну да?! — изумился Глеб. — Да их сколько угодно! Аль-Кайеда, РНЕ или, к примеру, коммунистическая партия… Ба! Да вы же сами в ней состояли! А говорите, не слышали… Но в одном вы правы: бескорыстные маньяки бывают, а вот о бескорыстных организациях и группировках современной науке и впрямь ничего не известно. Поэтому на первое место автоматически выступает традиционный вопрос любого следствия: кому выгодно?

— Банально, — повторил генерал. — Ну и кому, по-твоему, может быть выгодно наводнение? Мародеру, который шарит по брошенным домам в поисках добычи?

— Не только, — уточнил Глеб. — Представьте, что вы идете по улице и у вас оторвалась подошва. Кому это может быть выгодно?

Генерал рассеянно выпил коньяк, сунул в рот мумифицированную дольку лимона и принялся жевать с отсутствующим видом, не отдавая себе отчета в том, что делает. Он жевал лимон вместе с кожурой. Глеб поморщился, услышав хруст перемалываемой генеральскими челюстями лимонной косточки, и поспешно плеснул в рюмку Потапчука еще немного коньяка: у генерала должно было возникнуть острое желание хоть чем-нибудь запить хинную горечь.

— Однако, — сказал, наконец, Федор Филиппович и залпом осушил рюмку. — Мыслишь ты действительно широко. Даже, я бы сказал, слишком широко… Этого же просто не может быть!

Глеб улыбнулся и закурил.

— Естественно, не может, — сказал он. — Хотите послушать музыку?

Дмитрий Алексеевич Вострецов вернулся с работы в десятом часу вечера. Самочувствие у него было так себе: в последние годы Дмитрий Алексеевич начал заметно полнеть и стал плохо переносить жару. А тут еще этот дым…