МЕРИН

Жил у старика на дворе сивый мерин, хороший, толстый, губа нижняя лопатой, а хвост лучше и не надо, как труба, во всей деревне такого хвоста не было.

Не наглядится старик на сивого, все похваливает. Раз ночью пронюхал мерин, что овес на гумне молотили, пошел туда, и напали на мерина десять волков, поймали, хвост ему отъели, - мерин брыкался, брыкался, отбрыкался, ускакал домой без хвоста.

Увидел старик поутру мерина куцего и загоревал - без хвоста все равно что без головы - глядеть противно. Что делать?

Подумал старик да мочальный хвост мерину и пришил.

А мерин - вороват, опять ночью на гумно за овсом полез.

Десять волков тут как тут; опять поймали мерина, ухватили за мочальный хвост, оторвали, жрут и давятся - не лезет мочала в горло волчье.

А мерин отбрыкался, к старику ускакал и кричит:

– Беги на гумно скорей, волки мочалкой давятся.

Ухватил старик кол, побежал. Глядит - на току десять серых волков сидят и кашляют.

Старик - колом, мерин - копытом и приударили на волков.

Взвыли серые, прощенья стали просить.

– Хорошо, - говорит старик, - прощу, пришейте только мерину хвост. Взвыли еще раз волки и пришили.

На другой день вышел старик из избы, дай, думает, на сивого посмотрю; глянул, а хвост у мерина крючком - волчий.

Ахнул старик, да поздно: на заборе ребятишки сидят, покатываются, гогочут.

– Дедка-то - лошадям волчьи хвосты выращивает.

И прозвали с тех пор старика - хвостырь.

ВЕРБЛЮД

Вошел верблюд на скотный двор и охает:

– Ну, уж и работничка нового наняли, только и норовит палкой по горбу ожечь - должно быть, цыган.

– Так тебе, долговязому, и надо, - ответил карий мерин, - глядеть на тебя тошно.

– Ничего не тошно, чай у меня тоже четыре ноги.

– Вон у собаки четыре ноги, а разве она скотина? - сказала корова уныло.
– Лает да кусается.

– А ты не лезь к собаке с рожищами, - ответил мерин, а потом махнул хвостом и крикнул верблюду:

– Ну, ты долговязый, убирайся от колоды!

А в колоде завалено было вкусное месиво. Посмотрел верблюд на мерина грустными глазами, отошел к забору и принялся пустую жвачку есть. Корова опять сказала:

– Плюется очень верблюд-то, хоть бы издох...

– Издох!
– ахнули овцы все сразу.

А верблюд стоял и думал, как устроить, чтобы уважать его на скотном дворе стали.

В это время пролетал в гнездо воробей и пискнул мимолетом:

– Какой ты, верблюд, страшный, право!

– Ага!
– догадался верблюд и заревел, словно доску где сломали.

– Что это ты, - сказала корова, - спятил?

Верблюд шею вытянул, потрепал губами, замотал тощими шишками:

– А посмотрите-ка, какой я страшный...
– и подпрыгнул.

Уставились на него мерин, корова и овцы... Потом как шарахнутся, корова замычала, мерин, оттопырив хвост, ускакал в дальний угол, овцы в кучу сбились.

Верблюд губами трепал, кричал:

– Ну-ка, погляди!

Тут все, даже жук навозный, с перепугу со двора устрекнули.

Засмеялся верблюд, подошел к месиву и сказал:

– Давно бы так. Без ума-то оно ничего не делается. А теперь поедим вволю...

ГОРШОК

К ночи стряпуха умаялась, заснула на полу около печи и так захрапела - тараканы обмирали со страха, шлепались, куда ни попало, с потолка да со стен.

В лампе над столом пованивал голубой огонек. И вот в печке сама собой отодвинулась заслонка, вылез пузатый горшок со щами и снял крышку.

– Здравствуй, честной народ.

– Здравствуй, - важно ответила квашня.

– Хи, хи, - залебезил глиняный противень, - здравствуйте!
– и клюнул носиком.

На противень покосилась скалка.

– Не люблю подлых бесед, - сказала она громко, - ох, чешутся чьи-то бока.

Противень нырнул в печурку на шестке.

– Не трогай его, - сказал горшок.

Грязный нос вытерла худая кочерга и зашмыгала:

– Опять ругаетесь, нет на вас Угомону; мотаешься, мотаешься целый день, а ночью поспать не дадут.

– Кто меня звал?
– шибыршнул Угомон под печкой.

– Это не я, а кочерга, это она сегодня по спине стряпуху съездила, сказала скалка.