– Простите, может быть, мы могли бы вам помочь?
– спросил один из них на чистейшем русском языке, любезно наклоняя вперед корпус. Не отвечая, мы пошли дальше. Я никогда не видала таких нахалов. Мы искали почту и открытки, но спрашивать у этих нахалов мы не хотели.

– Не можете ли вы указать нам, где почта?
– обратились мы к проходящему мимо японцу в европейской одежде.

– Почта!
– подскочил к нам один из наших преследователей.
– Пожалуйста, сюда!
– И он пошел рядом с нами. Теперь они оба подошли к нам, похохатывали, кивали, очень довольные, что могут оказать нам услугу.

– Вам нужны открытки? Мы зайдем сейчас, тут есть хороший магазин.

– Пожалуйста, оставьте нас в покое, - сказала я сердито.

– Вот здесь, вправо, виды Токио, снимки со знаменитых японских картин...

Теперь мы ходили по улице впятером. Большие, европеизированные улицы нас не интересовали, мы забирались в узкие, типично японские переулочки, любовались на горевшие цветами бумажные фонарики, на лавочки, заваленные поражающим обилием и разнообразием товаров, на странных невиданных людей. Человечки следовали за нами. Они отстали, только когда мы ушли к себе в номер.

– Кто эти два человека, которые преследуют нас, как тени?
– спросила я на другой день у Куроды-сан*.

– Полицейские агенты. Таков обычай в Японии. Они приставлены, чтобы охранять вас.

– Охранять? От кого? Сыщики? Значит, нам не доверяют и следят за нами! Это ужасно неприятно!

– Да... Но это всегда так, полиция особенно тщательно охраняет приехавших из советской России.

– Но неужели правительство может нас заподозрить? Мы же не советские агенты... Может быть, можно попросить снять это наблюдение?
– Я возмущалась.

– Нет, это бесполезно, - спокойно возразил Курода.
– Они перестанут следить, когда сами убедятся в вашей благонадежности. Но это будет не скоро. Вам придется с этим примириться.

На другой день я подписала договор с газетами "Осака Майничи" и "Токио Ничи-Ничи", и мы поехали в Токио, откуда я должна была начать свое лекционное турне по приглашению этих газет.

Один из полицейских провожал нас в вагоне. Странные это были сыщики. Совсем не такие, как у нас в России. Здесь они не скрывались, не таились. Они явно следили за нами, прилипали как-то, и не было никакой возможности от них отвязаться.

Не успели мы приехать в Токио, как и здесь появился полицейский агент. Он приходил ежедневно. Передней в квартире не было, входная дверь вела прямо в столовую, он входил, садился и просиживал так с утра до вечера.

Я теряла терпение.

– Неужели вы не понимаете, - как-то сказала я ему, - что это неделикатно. Мы хотим обедать, а вы, чужой человек, сидите здесь, навязываете нам свое общество.

Он вскочил.

– Простите, пожалуйста! Solly!
– и стал кланяться быстро-быстро, как фарфоровая фигурка.
– Я могу посидеть и на дворе.

На другой день шел дождь. Полицейский сидел на скамейке на дворе, ходил взад и вперед, промок, и, в конце концов, мы пригласили его войти в дом.

Один раз он пришел с торжественным видом, неся что-то в руке, особенно приветливо и значительно улыбаясь.

– Простите меня, - сказал он.
– Я плохо говорю по-русски, я не могу выразить вам все, что я чувствую, но вы поймете, я так люблю Толстого, я его поклонник.

Он волновался. Тонкие руки, путаясь, развязывали узелок шелкового цветного платка (фурусики). Он вынул большой портрет моего отца:

– Вот, подпишите, пожалуйста!

Я подписала..

Через несколько дней он принес книги: "Так что же нам делать?", "Не убий", "Царство Божие внутри вас" и др. и снова просил подписать.

– Я читал всего Толстого, все, все, что он написал, а эти религиозные философские книги мне особенно нравятся. Пожалуйста, подпишите.

– Но как же ваша полицейская служба вяжется с тем, что отец писал в этих книгах? "Не убий", например, где он писал о непротивлении злу насилием. Вы знаете, мой отец был против всякого насилия, следовательно, и против полиции.

Он или не понял меня, или не хотел спорить (японцы никогда не спорят). "Я люблю эти книги, - повторил он.
– Он имел на меня большое влияние. Я рад, что вижу его дочь. Вот это мой скромный подарок вам".

И он положил передо мной аккуратно завязанный в узелок шелковый платок.

– Спасибо, но я не могу принять вашего подарка.

– О, это большая обида.
– Лицо его побагровело, и мне показалось, что он вот-вот расплачется.
– По-японски, если отказываетесь от подарка, - очень, очень обижаете, - повторял он.
– Пожалуйста, возьмите.