"Что можно противопоставить одурманивающему влиянию барабанного боя?
– спросил он себя.
– Шум, наш собственный шум".

– Джозеф, М'пофу, - он выбрал лучших певцов, - мне очень жаль, что сопровождение такого низкого качества, но балуба - это обезьяны, которые ничего не понимают в музыке. Покажем им, как поют бамбала. Они пошевелились, напряженность начала уменьшаться.

– Давай, Джозеф, - Брюс набрал в легкие воздух и начал одну из конголезских песен. Специально фальшиво, так плохо, чтобы его пение резало слух. Кто-то засмеялся. Затем неуверенно вступил голос Джозефа, начал набирать силу. Вступил глубокий бас М'пофу, красиво оттеняя и усиливая тенор Джозефа. Кто-то начал в такт хлопать ладонями, Брюс почувствовал в темноте ритмичные покачивания тел. Шерман перестала дрожать и крепче прижалась к нему.

"Нам нужен свет, - решил Брюс.
– Ночничок для моих маленьких детей, которые боятся темноты и барабанного боя". Он, вместе с Шерман, пересек лагерь.

– Капрал Жак.

– Капитан?

– Включайте прожектора.

– Есть, капитан.
– Брюс знал, что в запасе есть по две батареи для каждого прожектора. Каждая емкостью на восемь часов. Должно хватить на две ночи.

С двух сторон лагеря темноту разрезали плотные белые лучи света. Они осветили темные джунгли и отраженным светом озарили лагерь так, что можно было различить черты лиц сидящих под крышей людей. Брюс осмотрел их. "Сейчас с ними все в порядке, - решил он.
– Злые духи покинули их".

– Браво, Бонапарт, - сказала Шерман. Он видел, что люди улыбаются, глядя на то, как он обнимает Шерман. Хотел было опустить руку, но остановил себя. "Пускай, - решил он.
– По крайней мере это отвлечет их от ненужных мыслей". Он повел ее обратно к машине.

– Устала?

– Немножко.

– Я разложу для тебя сиденье. Окно занавесим одеялом.

– Ты будешь рядом?
– робко спросила она.

– Конечно, - он расстегнул ремень с кобурой и передал ей.
– Носи, не снимая. Даже для предела уменьшенный, ремень был слишком велик для нее. Пистолет болтался где-то рядом.

– Орлеанская девственница, - Шерман скорчила ему рожу и залезла на заднее сиденье. Через некоторое время она тихонько позвала его.

– Брюс.

– Да?

– Просто хотела удостовериться, что ты рядом. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Шерман.

Брюс лежал на одеяле. Он был весь в поту. Пение давно смолкло, но барабанный бой продолжался. Он сотрясал джунгли без перерыва. Скользили лучи прожекторов, то освещая лагерь, то оставляя в темноте. Брюс слышал дыхание спящих людей, приглушенное покашливание, бормотание. Он не мог спать. Лежа на спине, заложив одну руку за голову, он курил и смотрел на брезентовую крышу. В его голове пробегали события последних четырех дней: Обрывки разговоров, смерть Андре, Боуссье, стоящий рядом со своей женой, разрывы гранат, липкая кровь на его руках, насилие и ужас. Брюс беспокойно пошевелился, отбросил в сторону сигарету и закрыл глаза руками в попытке остановить воспоминания. Но они продолжали вспыхивать в его мозгу, как картинки на экране, беспорядочно, потеряв всякий смысл, но сохранив весь ужас. Он вспомнил муху на своей руке, вспомнил, как она торжествующе потирала лапки, и начал метаться. "Я схожу с ума. Я должен это прекратить". Он быстро сел, поджал колени к груди, кошмар прекратился. Теперь он почувствовал печаль и одиночество. Ужасное одиночество, потерянность и бессмысленность существования. Он сидел на одеяле и казался себе маленьким и испуганным сироткой. "Я сейчас заплачу. Я чувствую это". И, как дитя в объятия матери, Брюс Карри пошел к Шерман.

– Шерман!
– он попытался найти ее в темноте.

– Брюс, что случилось?
– она быстро села.

– Где ты?
– в панике прошептал Брюс.

– Я здесь, что случилось? И он нашел ее, и неуклюже охватил руками.

– Шерман, обними меня, прошу тебя.

– Любимый, - она была встревожена, - что с тобой? Скажи мне.

– Просто обними меня, Шерман. Ничего не говори, - он прижался к ней и уткнулся лицом в шею.
– Ты так мне нужна! О, господи, как ты мне нужна!

– Брюс, - она поняла все, нежно, успокаивающе поглаживая его по затылку.

– Мой Брюс, - она крепко обняла его. Ее тело начало инстинктивно покачиваться, убаюкивая его, как ребенка. Постепенно его тело расслабилось и он прерывисто вздохнул.

– Мой Брюс, - она приподняла тонкую сорочку и прижала его голову к своей голой груди. Ее рассыпавшиеся волосы заслонили их обоих от окружающего мира. Прижимая к себе его крепкое тело, ощущая нежное прикосновение к своей груди, понимая, что она вселяет силы в любимого человека, она уже была счастлива. Но потом в ней что-то изменилось и она почувствовала новое, сжигающее ее желание.

– Да, Брюс, да!
– она говорила прямо в его ищущие жадные губы. И он был над ней не ребенок более, а взрослый мужчина.

– Ты так прекрасна, - его грубые любящие руки обняли ее.

– Быстрее, Брюс!
– она задрожала от силы своего желания.

– Сейчас, Брюс, - она подалась бедрами ему навстречу.

– Я сделаю тебе больно.

– Нет, я хочу эту боль, - она почувствовала внутри себя сопротивление и закричала в нетерпении.

– Войди в меня! О, как жжет.

– Я остановлюсь.

– Нет, нет.

– Любимая, я не вынесу этого.

– Да, Брюс, любимый. Ты достал до самого сердца. Ее кулачки стучали по спине. И он вошел в нее, чувствуя упругое сопротивление, а затем еще и еще, поднимаясь на самые вершины чувства. Оно росло в нем, обжигающе горячее, заполняющее все уголки души, нестерпимое, как боль.

– О, Брюс, я умираю.

И вместе в бездну. Все исчезло в этой бездонной пропасти - и время, и пространство. А в джунглях продолжали бить барабаны. Много, много позже она заснула, склонив голову на его плечо. А он вслушивался в звуки ее сна. Они были настолько мягки, что услышать их мог только любящий человек. "Да, я, наверное, люблю эту женщину. Но я должен быть абсолютно уверен, потому что того, что произошло с Джоан, я уже не переживу. И потому что я люблю ее, я не хочу наносить ей рану неудачным супружеством. Лучше закончить сейчас, пока еще есть силы вынести горечь разлуки". Брюс зарылся лицом в ее волосы, она во сне еще крепче прижалась к его груди. "Очень трудно разобраться в своих чувствах. Особенно в начале. Часто за любовь можно принять жалость и одиночество, но я не могу себе этого позволить. Значит, я должен еще раз обдумать мое прошлое с Джоан. Это будет трудно, но я должен. Было ли все также и с Джоан? Это началось так давно, почти семь лет назад. Я, честно признаться, уже не помню как. Все, что осталось в памяти от тех дней, воспоминания о том, где мы были, и немного слов, которые не могли унести ветры боли и ненависти. Берег, с поднимающимся над ним туманом, дерево, наполовину занесенное песком, принесенная с собой корзинка земляники, ее губы, при поцелуе сладкие от ягод. Я помню, как мы пели что-то вместе, но уже забыл что именно. Я смутно помню ее тело и форму груди до рождения детей. Но это все хорошее, что осталось у меня от тех времен. Все остальное я помню абсолютно ясно. Каждое дурное слово и тон, которым оно было произнесено. Звуки рыданий в ночи. Все три долгих года, пока наша смертельно раненая любовь оставалась с нами. Все наши нечеловеческие усилия сохранить ее из-за детей. Дети! Господи, я не должен о них сейчас думать. Это слишком больно. Я должен сейчас думать только об этой женщине, о Джоан. Я не должен вмешивать сюда детей. Я должен покончит с ней. Навсегда покончить с женщиной, которая заставила меня плакать. Я ненавижу ее за то, что она ушла от меня к другому мужчине. Она заслуживает еще одну попытку обретения счастья. Но я ненавижу ее из-за детей, из-за того, что она истрепала чувство любви, которую я могу подарить Шерман. Мне также жалко ее за неспособность обрести счастье, за которым она так яростно охотилась. Я жалею ее за холодность души и тела, за ее почти ушедшую красоту. Я жалею ее за все истребляющий эгоизм, который будет ей стоить любви собственных детей. Нет! Моих детей. Не только ее! Вот и все. Хватит о Джоан. Теперь у меня есть Шерман, которая никогда не сможет стать такой как Джоан. Я тоже заслужил еще одну попытку".