– Странно с нами все-таки обращаются, - вслух подумал Давид.
– Вежливо. Во времена полковника Огу к нашей интеллектуальной бражке относились пожестче. А сейчас, смотри - гостиница, отдельные номера, ресторан, клиника... Даже бабы!

– Я и говорю, что другой человек Стан, совсем другой. Он-то понимает, что будущее связано с интеллигенцией. Он не желает с нами ссориться. Вы все еще поймете Стана! Для всех нас главное сейчас - найти общий язык.

"Нашелся среди зеленокожего племени доктор гонорис кауза, обессмертивший себя трудом о вреде самодеятельного кваканья. Доказательно излагал он на тысячах страниц своего труда, что о любом обществе тиран есть производное от сложившихся отношений, а посему любое кваканье против тирана есть посягательство на существующие болотные основы.

Замшелый хищник был тронут и приказал гениальное творение размножить поштучно на каждого обитателя болота, а самого автора приобщил к вечности, коснувшись гибкого тельца зубастой пастью.

Тирану любовь не нужна, а нужны ему страх и благоговение. Потому тиран поощряет подхалимаж, развивая чувство здоровой конкуренции среди подданных.

По сути своей тиран одинок, но одиноким себя не чувствует. Общность с другими определяется его властью. Тоска снедает тирана, и чем больше власти у него, тем больше тоски. И вот он уже набивает * холодильники тушками своих подданных и ради собственного минутного развлечения угощает приготовленными из тушек блюдами своих приближенных и речных гостей. Приближенные выквакивали слова благодарности, ибо вступал в силу уже упомянутый конституционный закон: прав тот, кто ест.

Оппозиция боролась с тираном легальным путем, но вся борьба сводилась обычно к нехитрой дилемме: выжить или быть съеденным..."

– Что ты читаешь?

– Твою рукопись, Влах. Неужели ты не узнаешь собственные правки?

– Не помню, чтобы я писал когда-либо такое.

– Тогда почитай.
– Давид протянул Скавронски стопку листков.
– Может быть, тогда ты поймешь, откуда у тебя появились новые мысли.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Ужин в ресторане не всегда бывает приятным. Бернгри был угрюм. Скавронски и Блох к ужину вообще не явились.

В зале слышались обрывки негромких разговоров.

– Что вы делали сегодня утром?
– спросил Давида маленький седой Дух. Глаза старичка слезились, и он поминутно промакивал их носовым платком.

– Пытался работать. А что?

– Вы слышали выстрелы?

– Да. Вы знаете, что произошло?

– Ночью несколько молодых литераторов взломали сторожку, забрали оттуда карабин и пытались бежать с острова, но были задержаны патрулем.

Дух принялся пяло ковырять пилкой заливное мясо, принесенное официантом. Давид ощутил разочарование. Попав на остров, он быстро понял, что обещания референта - обычная словесная шелуха, обман, вроде красивого фантика на невкусной конфете. Старичок безрассудно сорвал фантик обещания, и оголилась горькая правда.

– А эти, бежавшие, - спросил Давид старичка.
– Их что - на берегу постреляли?

– Нет. Одного, говорят, ранили. Того, кто с карабином был.

– И где они?

Дух принялся за кофе.

– Мне сказали, что их поместили в изолятор клиники.

Давид оставил на столике деньги и поднялся.

– Идешь?
– спросил он Бернгри.

Тот отрицательно покачал головой.

– В номере слишком тоскливо. Пожалуй, я загляну в видеобар.

Давид вышел.

Было уже сумрачно. Справа над черной полоской холмов висела огромная щербатая Луна. Нагретая за день земля отдавала воздуху тепло вместе с душными испарениями. В потемневшем небе повисли яркие одиночные звезды. В роще слышался монотонный крик какой-то одуревшей птицы.

Мимо прошел патруль. Один из солдат держал на поводке здоровенного рыжего пса. Поравнявшись с Давидом, пес шумно втянул носом воздух и заворчал. Луч фонарика на мгновение осветил лицо Ойха, фонарик погас, и солдаты двинулись в направлении молочно высвеченного прожекторами куба Больничного Центра.

Давид докурил сигарету и повернул назад. Прогулка после встречи с патрулем показалась ему глупой демонстрацией своей мнимой свободы.

В вестибюле он встретил Бернгри.

– У меня такое чувство, что я в чем-то виноват перед Влахом, - сказал Бернгри.
– Он мне показался больным.

– Он здоровее нас обоих. Просто он сломался, Ава. Он устал бояться. Такое тоже бывает.

– Это не делает ему чести.

– Слова, - перебил его Давид.
– Ты не знаешь, почему ето не было за ужином?

– После вчерашнего скандала я не хочу его видеть, - мрачно сообщил Бернгри.
– Никогда не забуду его лагерных речей о роли художника в обществе и о низости тех, кто предает искусство. Где он был искренним - в лагере или здесь? Но ведь книги-то он писал честные!

– Иногда благополучие испытывает людей больше, чем беда.

– Почему ты его защищаешь?
– раздраженно вскинулся Бернгри.

– Потому что я отношусь к нему, как Рузвельт к какому-то банановому президенту. Он, конечно, сукин сын, но он наш сукин сын. Давай зайдем к нему?

– Иди один, - отказался Бернгри.

Давид оставил его в вестибюле, поднялся на лифте на пятнадцатый этаж. Дверь номера Скавронски была заперта. Давид постучал, но ему никто не ответил.

В своем номере он долго сидел за пишущей машинкой, пока не понял, что работать ему не хочется. Расточительно шло время на острове, ох, как расточительно!