Судно "Шота Руставели", которым мне удалось завладеть, перевозило бутылочный херес редких марок - личный подарок камарада Ибаррури товарищу Сталину. Груз тоже был ценный, чего говорить, но по сравнению с моим семечки. Как бы то ни было, сначала мы загрузили контейнеры с золотом и бриллиантами, а сверху заставили их ящиками с вином. Расчет у нас был простой: откупиться от таможенников недружественных держав "малой кровью". Испанская "адуана" обошлась нам всего в две бутылки не самого дорогого сладкого хереса, все формальности заняли четверть часа, включая распитие с таможенником "за мир и дружбу", - и мы уже мчались на всех парах к родным берегам.

На третий или четвертый день нашего путешествия, не помню точно, случилось непредвиденное: ночью у входа в Босфор судно так качнуло, что кают-компания наполнилась хрустальным перезвоном бьющихся в трюме бутылок. Первая мысль - штормовая волна, но в следующую минуту послышались предупредительные выстрелы. Оказалось, всего в каком-нибудь десятке метров от нас всплыла немецкая подводная лодка. Наше судно взяли на абордаж, по палубе засновали люди в черных робах с автоматами.

Капитан отправился на переговоры с командиром немецкой подлодки, я с ним

– в качестве переводчика. Согнувшись в три погибели, мы пробирались по узким темным коридорчикам, спереди и сзади нас охраняли германцы с пистолетами. От запотевших стен разило морской тиной и терпкими мужскими фекалиями. "Неужели, немцы прознали про золото? Но ведь не смогут же они увезти его в этой тесной "консервной банке", в которой им и так не продохнуть!" - размышлял я по дороге.

У немецкого командира было серое, с зеленым оттенком лицо. Он тут же без обиняков сообщил нам, что весь его экипаж страдает дизентерией, и просил помочь туалетной бумагой и медикаментами. Пришлось пожертвовать подшивкой "Правды". Замполит был сильно недоволен, но утешился мыслью, что немецким матросам могут понравиться запечатленные на фотографиях светлые образы коммунистического строительства. Какая-никакая, а пропаганда! И все-таки, он категорически отказался отдавать в немецкий ватерклозет страницы с портретами товарищей Сталина, Кагановича, Молотова и других руководителей партии и правительства. А вместо медикаментов мы пожертвовали немцам пару ящиков хереса.

Когда переговоры были закончены и газеты с вином перетащены с нашего парохода на подлодку, немецкий капитан попрощался со своим русским коллегой, а меня попросил задержаться на пару минут. Мы остались наедине. Он разлил по бокалам херес и предложил выпить. Я не отказался.

Вино действительно было великолепное, гораздо лучше того, которым мы спаивали испанского таможенника. Капитан похвалил мой немецкий язык и спросил, давно ли мои предки перебрались из "фатерлянда" в Россию. Он был очень удивлен тем, что во мне нет арийской крови, а немецкий я выучил на крейсере "Аврора". Еще большее впечатление на него произвело то, что я знаю еще несколько языков, в том числе испанский как родной и французский - вполне сносно (в Толедо у меня была служанка-француженка).

Капитан разлил по второму бокалу и предложил выпить за мои способности.

Потом выпили по третьей, за здоровье вождей (будто бы они у нас были одни и те же). Он потянулся за второй бутылкой, но я резко поднялся, давая понять, что мне нужно возвращаться восвояси... Пол поплыл под моими ногами. Я покачнулся и схватился за какую-то мигающую красную лампочку. В ушах звенело короткими отрывистыми трелями.

– Крепок, однако, херес у этих испанцев!
– заметил я.

– С вами все в порядке, - со смехом заметил капитан, рожа которого из серо-зеленой стала от вина фиолетово-розовой.
– Просто мы погружаемся.

Слышите сигнал?

– Немедленно выпустите меня!
– потребовал я.
– Это нарушение норм международного морского права и Га-а-а... Га-а-г-а-г..., - мой язык заметно заплетался.
– Га-аг-ской конвенции о сражданском гудоходстве!

Разумеется, я говорил все это на немецком языке, и последняя фраза прозвучала еще смешнее, чем на русском. Капитан повалился со смеху на койку, да и я сам не смог сдержать хохота. Отсмеявшись, мы все-таки открыли вторую бутыль и выпили за отплытие.

Очнувшись на следующий день в тесной каморке с гудящими железными стенами, я долго не мог сообразить, гудит ли это на самом деле или только в моей голове. Когда я с трудом вспомнил, кто я и где я, встал вопрос, что предпринять в сложившейся ситуации? Я вспомнил первую заповедь чекиста: "Если у тебя нет приказа, действуй по обстановке", - и отправился к капитану на опохмел. К счастью, тот быстро вспомнил, откуда я взялся на его корабле, а то мог бы и запросто пристрелить как лазутчика: в первое мгновение его рука дернулась к кобуре, но тут же стальные глаза растаяли теплым воспоминанием о винных возлияниях, и он почти по-русски облапил меня своими широкими крепкими клешнями.

– Герр Сидорофф!
– завопил он радостно.

– Извините, забыл ваше имя, - признался я (кстати, непростительная оплошность для разведчика).

– Курт Шварцкопф, - представился он.
– Зови меня просто Курт.

Он раскупорил бутылку, и мы выпили по сто грамм. В голове немного прояснилось, и до меня неожиданно дошло, что недаром меня так радушно принимают на вражеской подводной лодке.

– Слушай, Курт, - сказал я серьезно капитану.
– Скажи прямо, чего ты от меня хочешь?