– Да, но ты научил ее совершать убийства, – почти нежно произнес Мариус, массируя пальцами его плечо, а левую руку закинул ему за спину, чтобы иметь возможность соединить на плече обе руки. Он наклонил голову и лбом коснулся виска Мартино.

– Хммм. – Мартино весь встряхнулся. – Я перепил. Я никогда не учил ее ничему подобному.

– Да нет, учил, ты ее учил, но убивать за такие ничтожные суммы.

– Господин, а нам-то что за дело?

– Мой сын забывается, – сказал Мариус, глядя на Мартино. – Он забывает, что я обязан убить тебя от имени нашей прекрасной дамы, которую ты хитростью заманил в свои темные, грязные заговоры.

– Она оказала мне услугу, – сказал Мартино. – Дайте мне мальчика!

– Прошу прощенья?

– Вы намерены убить меня, так убивайте. Но дайте мне мальчика. Один поцелуй, сударь, я о большем не прошу. Один поцелуй, мне будет достаточно. Для всего остального я слишком пьян!

– Пожалуйста, господин, я этого не выдержу! – воскликнул я.

– Как же ты намереваешься вынести вечность, дитя мое? Разве ты не знаешь, что я собираюсь тебе дать? Разве есть у Бога такая сила, что может меня сломить? – Он окинул меня яростным, злым взглядом, но мне казалось, что в нем больше притворства, чем подлинных эмоций.

– Я выучил свой урок, – сказал я. – Я просто не могу смотреть, как он умрет.

– О да, значит, выучил. Мартино, целуй моего сына, если он позволит, и смотри, будь с ним ласков.

Теперь уже я перегнулся через стол и поцеловал рыжего в щеку. Он повернулся и перехватил мои губы своим ртом, голодным, кислым от вина, но соблазнительно, электрически горячим.

Из моих глаз брызнули слезы. Я открыл рот и впустил его язык. Закрыв глаза, я чувствовал, как он завибрировал, как его губы затвердели, как будто превратились в зажавший меня жесткий металл.

Мой господин набросился на него, набросился на его горло, и поцелуй застыл, а я в слезах, вслепую нащупал рукой то самое место на шее, куда проникли зловещие зубы моего господина. Я нащупал шелковые губы моего господина, твердые зубы под ними, хрупкую шею.

Я открыл глаза и отстранился. Мой обреченный Мартино вздыхал и стонал, закрыл губы и с затуманенными глазами откинулся назад в руках моего господина.

Он медленно повернул к господину голову. Он заговорил неслышным, хриплым, пьяным голосом:

– Из-за Бьянки…

– Из-за Бьянки, – сказал я. Я всхлипнул и заглушил всхлипы ладонью. Мой господин выпрямился. Правой рукой он разгладил влажные, спутанные волосы Мартино.

– Из-за Бьянки, – сказал он ему на ухо.

– Не надо было… не надо было оставлять ей жизнь, – со вздохом сказал Мартино свои последние слова. Его голова упала вперед, на правую руку моего господина.

Господин поцеловал его в затылок и отпустил, Мартино соскользнул на стол.

– Очарователен до последней секунды, – сказал он. – Глубокая душа настоящего поэта.

Я встал, оттолкнув назад скамью, и выбрался на середину зала. Я плакал, плакал, и больше не мог заглушать слезы руками. Я полез в куртку за носовым платком, и в тот самый момент, когда я начал вытирать слезы, я споткнулся о лежавшее у меня за спиной тело горбуна и чуть не упал. Я испустил жуткий, слабый, постыдный крик.

Я отодвигался от него и от трупов его товарищей, пока не нащупал за спиной тяжелый шершавый гобелен и не услышал запах пыли и ниток.

– Так вот чего ты он меня хотел, – всхлипывал я, – чтобы я это возненавидел, чтобы я плакал из-за них, дрался из-за них, умолял за них.

Он все еще сидел за столом, Христос на тайной вечере, с аккуратно уложенными на пробор волосами, положив одну покрасневшую руку на другую, глядя на меня горячими плывущими глазами.

– Чтобы ты плакал хотя бы из-за одного из них, из-за одного! – сказал он. В его голосе зазвучал гнев. – Разве я прошу слишком многого? Чтобы ты пожалел хотя бы об одной из стольких смертей? – Он поднялся из-за стола. Его трясло от бешенства.

Я закрыл лицо платком и всхлипывал в него.

– Для безымянного нищего, кому постель заменяет лодка, у нас слез не найдется, не так ли, и пусть наша хорошенькая Бьянка не страдает, раз мы поиграли в молодого Адониса в ее постели! И из-за этих мы плакать не будем, разве только из-за одного, несомненно, самого порочного злодея, и то потому что он нам польстил, не правда ли?

– Я узнал его, – прошептал я. – Я хочу сказать, за это короткое время я успел его узнать и….

– А ты предпочел бы, чтобы они бежали от тебя, безымянные, как лисы в кустах! – Он указал на гобелены, запечатлевшие королевскую охоту. – Смотри же глазами мужчины на все, что я тебе показываю.

В комнате внезапно потемнело, все свечи задрожали. Я охнул, но это был всего лишь он – он возник прямо передо мной и смотрел на меня сверху вниз – беспокойное, разгоряченное существо, чей жар я чувствовал так остро, как будто каждая его пора дышала теплым дыханием.