Анжела сняла с себя все и остановилась перед зеркалом. Неясно, в чем разница, но на нее смотрела не та женщина, которая совсем недавно скакала по постели, гримасничала и воображала себя за чашкой капуччино с эклером. Ладони накрыли грудь, потеребили розовые соски. Закрыв глаза, она на миг представила, что Роберт стоит у нее за спиной и это его руки касаются сосков. Интересно, что она почувствовала бы? Проснуться бы рядом с ним в постели. Увидеть ленивую утреннюю улыбку и снова ощутить его прикосновение. Внизу живота стало горячо, влажно и так же сладко, как во время сеансов, когда Роберт разглядывал ее, обнаженную, укрытую от его глаз лишь куском шелка.

Что, если это томление никогда не исчезнет? Что, если останется с ней, захватит полностью и не отпустит даже после бутылки джина?

Страшная мысль.

Всю жизнь наедине с самой собой. Ничьи руки, кроме ее собственных, не коснутся этого тела. Никто не увидит ее такой, какой она сейчас видит себя. Никто не посмотрит на нее так, как Роберт, словно одежды на ней нет и в помине. О да, она наслаждалась рядом с ним головокружительной властью женщины, знающей, что мужчина видит лишь ее, и только одну ее. В полной уверенности, что их отношениям не суждено зайти дальше взглядов, она наслаждалась этой изысканной пыткой. Может, стоит взглянуть правде в глаза и признаться, что ей даже чуточку нравилось его мучить?

Невыносимая мысль.

Один глаз Анжелы неохотно приоткрылся. Раз уж начала, придется продолжить с признаниями. Положа руку на сердце - ты ведь не против увидеть его так же, как сейчас себя. Рассмотреть хорошенько. Второй глаз последовал примеру первого. Анжела уставилась в расширенные зрачки. Ее собственные, ясное дело. Почему же ей незнакомы эти глаза? И грудь, все еще прикрытую ладонями, тоже как будто видит впервые.

Будущее известно ей не больше, чем эта женщина в зеркале. Ничего она о себе не знает. Возможно, и людям решила помогать только для того, чтобы узнать себя. Возможно, выбрала монашество взамен другого женского пути: замужество, дети, домашние хлопоты, заботы и, наконец, заслуженный покой, когда можно оглянуться на карту прожитых лет и понять, чего ты стоишь. Не этого ли она ждала от своего призвания? Не возможности ли оглянуться и понять, чего стоит?

Все может быть. Но сомнение не отпускало, маяча над головой черным облаком. Что, если этот путь она выбрала только потому, что чувства других людей понять легче, чем свои собственные? Что, если на стезю монашества ее толкнул трусливый самообман, обещающий бездетный, безрадостный и одинокий закат? Одинокий. Хуже того - один на один с призванием, на поверку оказавшимся не более чем ширмой, за которой она пряталась от себя самой. Слова рвались с языка, и предательское сознание настаивало на них: пока она видит себя бескорыстной помощницей сирых, болящих и неимущих, пока заботится о них и несет успокоение в их души, до тех пор ее ноги будут ступать по божественной почве. Отними этот образ, и она немедленно рухнет с горних высей на землю простых смертных... и эта перспектива наводит ужас.

Анжела содрогнулась от страха и гнета бесконечного одиночества. "Не смей себя жалеть!" - приказала она отражению, но слезы уже текли по щекам, и остановить их не было никаких сил. Кто она такая? Вопрос задан и остался без ответа. Кто она такая, без теток, без мамы, без Майки? Анжела вдруг увидела ребенка, маленькую девочку, от которой бежала всю жизнь. Растерянное, не знавшее отца дитя, сначала предавшее мать в угоду теткам, а потом и самое себя. Какое убожество, какая подлость. Ничего общего с величием, благородством и самопожертвованием, которыми она тешилась в мечтах. Руки ослабли, оторвались от груди, вяло упали. Водоворот сомнений вспенивал сознание. Если ей не быть монахиней, то кем тогда? Обычной жизни среди обычных людей она не знает и не готова к ней. Тем более не готова к низменным, жалким страстям этой жизни и недостойным поступкам, способным вмиг развратить то капризное существо внутри нее, которое она презирала и за которое тем не менее упорно цеплялась.

Так сомневается она в своем призвании? Если да, то ей придется воспитать в себе новое существо, подстроить его под переменчивые ветра и течения мирской жизни. Научить справляться с каждодневными проблемами, с собственной никчемностью и грандиозностью, отчаянием и восторгом, упадком духа, счастьем и отвращением к самой себе, - словом, с нормальными чувствами нормальных людей. А любовь? Страшно подумать, на что может толкнуть любовь. С Робертом они знакомы всего ничего, а он уже пробудил в ней целый ворох чувств - обиду, злость, пьянящую, хоть и безнадежную, радость. И это при том, что она даже не любит его. Нет? Нет, определенно не любит. Не может зваться любовью то, что она сейчас испытывает. От чего ей так плохо. Или может? На грани отчаяния, Анжела обвела взглядом комнату. Панический страх душил ее и туманил мысли.

– Кто же ты? - шепнула она отражению.

Нет ответа. Еще пару минут наедине с этой незнакомкой, и ее рассудку крышка. Слава Господу, рядом есть часовня, ее последнее прибежище. Анжела быстро натянула длинное платье из шотландки и бросилась вон из спальни прочь от инквизиторского взгляда собственного отражения.

В дверях часовни она столкнулась с Кармел. Старая монашка подняла на Анжелу горестно-виноватый взгляд:

– Ты слышала, сестра, что я... выпивала?

– Сестра Кармел, и что с того? Вы ведь не по собственной воле. Сами знаете, какие у нас ребята. Надумали подшутить, только и всего. Выбросьте из головы, дорогая. Забудьте, будто ничего и не было.

– Да, конечно. Ты права. - Кармел печально катала во рту леденец. - Я все понимаю, котик, но мне хотелось уйти в могилу, не нарушив обета.

– Господу не за что вас прощать, сестра. При чем тут вы? Вас застали врасплох, точно так же как...

Анжела прикусила язык. Одному Богу ведомо, что она сейчас чуть было не ляпнула. В чем чуть было не призналась.

– Что-то ты бледная, милая. Нездоровится?

– Ничего страшно, голова побаливает. Можно спросить, сестра Кармел? Только обещайте ответить честно, ладно?