После того, как Б. Н. Смирнов решил уйти из педагогического состава Крымского корпуса, происходят новые драматические события. В том же письме он далее писал:

"7 февраля в лазарете корпуса скончался кадет Кесарь Струменко. Будучи в крайне возбужденном состоянии и встретив директора в Комендантском управлении, заявил ему, что это "очередная жертва его режима", что совесть его не чиста по отношению к русскому юношеству, которое он толкает в пропасть.

Это положило начало моей борьбы!

От меня было потребовано генералом Рыковским [генерал Рыковский И. И.
– председатель местной русской колонии, производивший дознание по делу о смерти кадета Струменко. — А. К.] показание, которое я и предъявил 8 февраля за № 1398.

Так как эти показания носили характер разоблачения режима в Крымском кадетском корпусе, составлять таковые помогал мне г. Якушев, нередко диктуя мне целые фразы, разоблачающие жизнь корпуса".

Из письма в Государственную Комиссию о русских беженцах в Королевстве СХС 25 августа 1921 года Б. Н. Смирнова мы узнаем следующее:

"18-го февраля, после смерти кадета Струменко, быв[шего] помощника секретаря [редакции журнала] "Русского терема", я представил свои показания на имя производящего дознание генерала И. И. Рыковского (от 18 февраля с.г. № 1198), в которых я откровенно заявлял о тех беспорядках, кои творились в Крымском кадетском корпусе и которые, по моим убеждениям, ведут к полному разложению и гибели русского юношества.

20-го февраля эти мои показания до окончания следствия, без моего согласия, попав незаконно в руки генерала В. В. Римского-Корсакова, были оглашены в собрании чинов Крымского кадетского корпуса. Председательствовал в этом собрании полковник Маслов, инспектор классов корпуса. Здесь эти мои показания были подвергнуты всесторонней критике. В этом же собрании некоторыми чинами корпуса поднимались вопросы о выселении меня из лагеря и о бойкотировании меня, но благоразумие многих эти вопросы провалило. На другой же день действительно небольшая группа чинов корпуса в числе не более 8–9 человек (именно те, кого главным образом касались мои показания) не отвечали на мои приветствия. Я заявляю, что если бы тогда было правильно произведено следствие по моим показаниям и "по горячим следам" — все эти 8–9 человек должны были бы предстать пред судом, и я убежден, что суд не оставил бы их без должного возмездия. Судьба их тесно связана с судьбой их начальства.

Многие же из остальных педагогов и воспитателей, после этих моих показаний, проявили ко мне особое внимание, приветствовали меня за правдивое слово; некоторые свои добрые отношения ко мне и критическое к существующему режиму в корпусе не скрывали на собраниях чинов корпуса.

Другая же небольшая кучка сплоченных генералом Римским-Корсаковым людей действительно не подает мне руки, ибо моя рука, после того, как я окончательно убедился в их преступном отношении к доверенному им русскому юношеству, пока они не ответят на мои обвинения, не может быть протянута к ним".

В дальнейшем, в письме Б. Смирнова профессору В. Д. Плетневу 16 мая 1921 года упоминается о том, что расследование причин смерти кадета Кесаря Струменко"…по моей и его [Струменко — А. К.] матери просьбе было прекращено: о подробности сего дела я здесь избегаю говорить".

В уже упомянутом письме от 22 мая 1921 года российский военный агент в Королевстве СХС генерал-майор Дмитрий Николаевич Потоцкий на имя российского посланника в Королевстве Палеолога высказывал иную точку зрения:

"…Смерть кадета Струменко, страдавшего туберкулезом легких и кишечника, осложнившимся мозговым процессом, никоим образом не может свидетельствовать о каких бы то ни было непорядках в корпусе…

Останавливаясь на обсуждении сообщений Б. Н. Смирнова, следует отметить доклад по сему предмету шт[абс]-офицера Крымского корпуса полковника Петрова, объясняющий страстность нападок Смирнова, который, как оказывается, благодаря любезному участию к нему директора Крымского корпуса, эвакуировался из Ялты вместе с корпусом и тесно соприкасался с ним до февраля с. г., когда позволил себе в лице нескольких человек оскорбить всю корпорацию корпуса, после чего ему не стали подавать руки".

Таким образом, в коллективе Крымского кадетского корпуса произошел раскол на «наших» и «чужих». С одной стороны, выступала группа, близкая к директору Корпуса генералу В. В. Римскому-Корсакову. Они стремились сгладить смерть юношей, оправдать все случайными обстоятельствами, не зависящими от руководства Корпуса. С другой стороны, мы видим сторонников Б. Н. Смирнова, осознавшего угрозу для русского юношества порядков в Корпусе, и пытающегося исправить ситуацию. Директор корпуса, определив Смирнова, как «чужого», подчеркивает, что он лишь "эвакуировался из Ялты вместе с Корпусом", а "настоящие преподаватели" теперь перестали "подавать ему руки". А тем временем Б. Н. Смирнов в своем обращении "Спасите 600 русских юношей" и в письмах к В. Д. Плетневу указывает на ряд новых случаев в жизни Крымского корпуса, которые "могут быть подтверждены свидетелями":

"23 апреля 1921 г. кадет Беляков покончил жизнь самоубийством, бросившись под поезд; 5 мая 1921 г. кадет Иллясевич покончил жизнь самоубийством выстрелом из револьвера в голову; покушение на самоубийство 3-х кадет, неудавшееся вследствие своевременной остановки поезда".

В письме профессору В. Д. Плетневу от 16 мая 1921 года Смирнов писал: "В связи с последними событиями в корпусе раскрывается какая-то организация, которую шепотом именуют "Клуб самоубийц".

После этого в переписке постоянно упоминается эта таинственная организация, "возникновение которой администрация корпуса в свое время проглядела". Можно предположить, что название и смысл этой организации были заимствованы из произведения английского писателя Р. Л. Стивенсона (1850–1894), который был очень популярен среди российского юношества в начале XX века.