Степан придержал спусковой крючок и стянул с него петлю. Снял оружие с рогатин, державших его над землей.

Впереди было темно. Белбородко пошел на ощупь. Кажется, ничего неожиданного. Он привалился спиной к земляной стене оврага и замер, прижимая к себе взведенный самострел.

«А может, покончить со всем разом – лечь горлом на стрелу и спустить курок? Все равно я уже мертв. По всем канонам, со всех точек зрения. По крайней мере, для своего мира. – Степан уже мог различить хруст веток, короткие фразы на непонятном языке. Похоже, „охотники“ не слишком таились. Шли спокойно, уверенно, осознавая силу, как эсэсовцы времен советских кинофильмов.

Он представил наглые сытые морды, рукава, закатанные по локоть, шмайссеры, подрагивающие в такт шагам, уверенного унтер-офицера с презрительно искривленными губами – собрал все, что вспомнил. Помогло, умирать расхотелось. «Одного утащу с собой, – сказал Степан себе, примеряясь к самострелу, – за Родину, за… – тут он запнулся, – за расширение граней восприятия».

Первым желанием было выскочить и всадить стрелу во вражину, а потом броситься на ножи, или что у них там? Мечи? Сабли? Точно, сабли.

Помнится, была одна история: пришли к полянам хазары и дань потребовали, а те мечами откупились, дескать, ваша сабля одноострая, а наши мечи обоюдоострые, вот и думайте… Хазары подумали и решили, что плохая это дань, неправильная, пригорюнились… Дескать, порешат нас дикари эти… И порешили же, когда Волга половину хазарского каганата затопила. Прошел Ярослав огнем и мечом… В котором, бишь, веке?

Да бес с ним, с веком! Темно и муторно умирать бесславно! «Уж лучше я их заманю поглубже, – решил Степан, – вдруг Алатор объявится? Овражка-то аккурат по папоротникам плетется… А подохнуть успею, ей-ей успею, с этим торопиться не стоит».

Стараясь не высовываться, он бросился вперед. Пробежав изрядно, отдышался, набрал в легкие побольше воздуха и заорал: «Э-ге-гей, сюда, я здесь!» Вновь побежал.

Некоторое время было тихо. У Степана даже мелькнула мысль, не отнес ли ветер его вопль? Но вдруг откуда-то слева раздался крик, так может кричать лишь смертельно раненный.

Одним гадом меньше! На душе у Белбородко вдруг стало легко и весело, будто надел чистую рубаху после бани.

Как волки, преследующие сохатого, не дают ему ни мгновения передышки, изматывают до полусмерти, выжидают, пока он совсем обессилеет, и уж потом набрасываются всей стаей, так хазары гнали славянского стрелка, ждали, когда тот выбьется из сил.

Но воин лишь дважды мелькнул меж деревьев и всякий раз тут же пропадал, словно проваливался сквозь землю.

Это был его лес, он знал здесь каждую тропку и с самим лешим наверняка был на короткой ноге. Между тем следов, которые указывали направление преследователям, было предостаточно. То и дело отряд натыкался на лоскут, зацепившийся за острый сучок, или на перышко из оперения стрелы, купающееся в луже, а раз даже вышли на куст шиповника, в ветвях которого запуталось несколько волос. Неоднократно Хабулай натыкался на отпечаток подошвы. Наверняка этих отпечатков было больше, но проклятый дождь залил их – вокруг была одна сплошная лужа.

Хабулай ломал голову над тем, почему опытный воин оставил столько отметин. Может, славянин заманивает отряд в ловушку? Что ж, пусть попробует!

Сыскач совсем извелся. Пес то спокойно бежал, пытаясь вынюхать врага, то вдруг принимался скулить и повизгивать…

Хабулай уже давно наблюдал за питомцем. Что-то здесь не так, не будет хорошо вышколенный охотник вести себя как слабоумный щенок. Его что-то пугает, сбивает со следа… Хотя, с какого следа-то?! Как после такой бури собака может чувствовать запах славянина?

Внезапно у Хабулая мелькнула догадка.

– Лисок, рядом! – Виновато виляя хвостом, сыскач подбежал к хозяину.

Десятник знаком приказал воинам остановиться и отошел от отряда шагов на пятнадцать. Конечно, не стоило удаляться одному, но десятник не думал об опасности – догадка сжигала его. План был прост – уйти от того направления, которым следовал враг, и посмотреть, что произойдет с собакой.

– Искать, Лисок!

Решив оправдаться перед хозяином, пес с удесятеренным рвением принялся за дело. Часто дыша, высунув язык, он наматывал круги вокруг Хабулая, обнюхивал землю влажным черным носом, чихал, отирал лапой мурзатую морду и то и дело косился на хазарина – видишь, как я стараюсь.

Хабулай видел и мотал на ус. Стоило свернуть с маршрута, как ищейка перестала беспокоиться. Значит, это вражьи следы сводили пса с ума!

Ах, если бы Хабулай понял это раньше, отряд не потратил бы впустую столько драгоценного времени. Видимо, славянин заговорил следы, вот пес и бесится. Хазарские колдуны и не то могут… Но одного не учел: что оставил след едва ли не более отчетливый.

– Молодчина, Лисок, – похвалил собаку десятник, – возвращаемся.

Они вернулись к отряду, и десятник вновь приказал: «Искать!» Сыскач не посмел ослушаться, принялся нюхать землю, но тут же мелко задрожал, повизгивая, отпрыгнул.