Шрифт:
Все то, что отобрал для поездки, я сложил обратно в рюкзак, остальное отправилось в шифоньер дожидаться своего часа. Я приподнял рюкзак с полу. Он похудел килограммов на тридцать. Но скоро он снова поправится. Я напихаю в него провизию, кое-какое тряпье, всякие мелочи. Он снова станет неподъемным убийцей, и я сдохну под ним где-нибудь в Карельских лесах. Я выругался сквозь зубы и достал из рюкзака «Каштан» и тяжелую коробку с патронами. Все же им придется остаться дома. А мне — обходиться минимумом.
Чего мне не хватало, так это карты того района, в который я собирался наведаться в гости. У Голоблада была подробнейшая двухверстка в прошлогодней редакции со всеми, казалось бы, лишними мелочами, с отметками глубин рек и озер, даже с пунктами триангуляции. Но эта карта лежит в тайнике в Горелове. В тайнике, битком набитом всевозможным добром. Но пытаться его оттуда извлечь очень рискованно. За коттеджем, в котором оборудован этот тайник, возможно, ведут наблюдение люди, угрохавшие Голоблада, и мне лучше расстаться с мыслью о том, что можно попробовать сунуть туда нос.
Эх, карта, карта… Будь у меня в запасе несколько дней, я раздобыл бы себе еще одну. Есть для этого кое-какие каналы в Союзмаркштресте. Есть каналы — нет времени.
Впрочем, тот минимум сведений, без которого никак нельзя обойтись, я держал в голове. Я точно знал, как доберусь до конечного пункта моего путешествия, был уверен, что не заблужусь и не промахнусь мимо большого безымянного озера примерно в сорока километрах к востоку от Пяльмы. Голоблад в свое время спланировал, где можно спрятать машину, какими дорожками надо идти, чтобы не привлекать к себе внимания и не завязнуть в болотах. Он разработал несколько путей отступления, определил места, где, если потребуется, можно отсидеться в течение нескольких дней. И все это только по карте, ни разу не побывав на месте. На более детальную разработку акции просто не было времени.
— Не было времени. Правда, псина? — Бакс в ответ помахал мне хвостом, и я решил, что надо сходить с ним на улицу. — Пошли погуляем, а то потом я уеду. И привезу сюда одну легкомысленную особу. И снова уеду, уже надолго, а вы с ней будете жить вдвоем. — Я снял с вешалки в коридоре поводок и ошейник, и стаффордшир послушно подставил мне лобастую голову. — Надеюсь, поладите.
До отъезда на встречу с Алиной оставалось еще два часа, и все это время я провел во дворе на скамейке, наблюдая за тем, как Бакс мирно играет со знакомой уже доберманшей, и в сотый — нет, в тысячный — раз проворачивая в голове свою предстоящую поездку в Карелию. Поездку, которая обещала мне полный букет всевозможных пакостей и испытаний. Поездку, которую совсем с небольшой натяжкой можно было назвать прогулкой в чистилище. Поездку, которую мне со своей легкой руки подарил негодяй Голоблад.
Эх, лучше бы я остался простым алкоголиком. Сидел бы сейчас, вонючий и неухоженный, в будке на Валерином огороде, страдал бы с похмелья и не знал бы других проблем, кроме того, где найти денег на «Льдинку». А вместо этого ломай голову, как прикончить двух совершенно не знакомых мне мужиков. Чересчур деловых граждан России, склонных к продаже в Ирак и на Кубу военно-промышленных технологий.
Нет, действительно, гораздо удобнее быть алкоголиком.
Эти двое знали толк в радиоэлектронной войне. И в диверсионной войне на ТКС (телекоммуникационных сетях) противника. Один — академик, второй — бизнесмен; один ~ стратег, второй — тактик; один — Кезамаа Йозеп Арнольдович, второй — Луценко Эрлен Александрович.
Кезамаа… Эта фамилия никогда не встречалась в газетах. Про такого ученого не знали студенты. Он не читал лекций и не писал учебников, не издавал статей и не участвовал в научных симпозиумах. Он был из тех, кого в 70-е годы называли секретными физиками, и активно работал на ВПК, став к сорока годам руководителем одного из крупнейших военных проектов под названием «Радиола». Меньше — ученый, больше — толковый администратор и мастер придворных интриг, он в самых высших кремлевских кругах за несколько лет приобрел вес, сравнимый разве что с весом таких гигантов, как Королев и Курчатов. С ним считались министры и маршалы, перед ним генералы стояли по стойке «смирно». Он был номерам первым. Или одним из первых в стране. И даже не представлял, что может быть как-то иначе. И широким строевым шагом маршировал по жизни, сметая у себя на пути все препятствия. Даже не замечая этих препятствий. Они превращались в пыль под его ступнями.
Стена неожиданно выросла перед ним в 1989 году. Она оказалась слишком прочна, и он не смог ее растоптать. Она была высока, и он не сумел через нее перебраться. Остановился, не понимая, что происходит. И больше уже не сделал ни шагу вперед. В1989 году государство резко урезало финансирование военно-промышленного комплекса. Проект «Радиола» был заморожен. В жизнь ворвалось новое слово «конверсия».
Секретные физики разбегались по заграницам; по военным заводам, благоухая парфюмом от Кельвина Кляйна и мятной жвачкой, разгуливали комиссии из Пентагона; будущие олигархи, испуганно озираясь, тащили в свои закрома первые украденные миллионы. А Кезамаа писал заявление об уходе на пенсию. Естественно, на персональную пенсию. Со всеми привилегиями и льготами.
Заявление так и осталось у него на столе. В ход пошла другая бумажка — личное приглашение от Рауля Кастро: «Великий советский ученый, коммунист Кезамаа Йозеп Арнольдович с супругой, дочерью, зятем и внучкой не желают ли провести время на шикарных пляжах Гуантанамо?»
— Желают, — решительно заявила супруга. — И даже не вздумай спорить. — И побежала в ОВИР оформлять документы, не^подозревая о том, что для ее мужа открывается новый цикл славной трудовой деятельности.