Еще свежи были воспоминания о том, что произошло между нами в тот вечер. Но, к своему стыду, я не могла забыть и вкуса его губ, и рук на моем теле. Мне вдруг с новой силой захотелось испытать все это еще раз.

Может быть, Ники тоже подумал об этом, потому что вдруг стал нервно поглаживать своего коня. Сообразив, что я могу заметить его нервозность, он отдернул руку.

– Не хочешь немного выпить, Лаура? – наконец произнес он, прервав затянувшееся молчание.

Я кивнула в ответ, и он резко окликнул слугу у тележки с напитками и закусками для отъезжающих ездоков.

– Тебе глинтвейн или бренди?

– Глинтвейн, пожалуйста, – ответила я.

Ники схватил дымящуюся кружку и сунул мне в руку, а затем взял себе стакан с коньяком. Лакей отправился дальше. Мы молча выпили. Вино было вкусным: острый аромат щекотал мне ноздри, по пустому животу разлилось тепло и я перестала дрожать. Еще несколько глотков, и по телу стала распространяться вялость. Вдруг, без всякого предупреждения, Ники выругался и швырнул рюмку под ноги коню. Она отскочила от земли, чудом уцелев, и на минуту повисла в воздухе – изящный стеклянный шарик, сверкающий в тусклом свете, подброшенный неосторожным жонглером. На какое-то мгновение над лужайкой, как бабочка, повисла крошечная радуга, а потом погасла и исчезла, когда янтарные капли коньяка, как жидкое золото, пролились на траву.

Рюмка разбилась, ножка откололась и покатилась по двору. Конь Ники испугался от резкого и неожиданного выпада хозяина, поднял голову и заржал. Он нетерпеливо перебирал ногами и наступил копытом на разбитое стекло, оставив только мелкие осколки.

Лишившись на минуту речи, я уставилась на Ники, недоумевая, чем вызвана вспышка гнева, но инстинктивно чувствовала, что это из-за меня.

– К черту все, Лаура! – выругался он. В его голосе чувствовалось волнение. – Мы кузены… влюбленные, а вовсе не знакомые, которые должны говорить друг другу всякие вежливые банальные словечки, потому что сказать им больше нечего! – Лицо Ники потемнело от гнева, челюсти были плотно сжаты. Он отвел глаза в сторону, как будто боролся с самим собой. – Будь проклят отец за то, что загружал меня работой все лето. У меня не было даже свободной минутки для себя! – прорычал юноша. Вдруг его голос и взгляд потемнели. – Я скучал по тебе, Лаура.

День был пасмурным, но мне вдруг показалось, что все вокруг озарилось ярким солнцем. Сердце от счастья и радости забилось быстрее. Какой же я была дурочкой, что сомневалась в человеке, так нежно любящем меня.

Он ласково смотрел мне в глаза. Я испытывала ужасный стыд, меня мучили угрызения совести. Как можно было позволить себе подозревать его, как можно было позволить своим подозрениям затуманить голову и сердце, мучить себя и ругать его. И все впустую! Мне уже не хотелось задавать ему свои вопросы. Ответы были получены, как будто он произнес их вслух.

Пойдя на поводу своего опасного положения и злобных слов Торна, я ошибочно обвинила и приговорила Ники, который не совершал никакого преступления. Это не он развлекался с Клеменси в саду под китайской глицинией, не он прижимал ее к каменной скамейке, а кто-то другой – Джеррит или Александр. А все-таки, кто же там был?

– О, Ники! – выдохнула я. Мои глаза как зеркало отражали все мои чувства. – Я тоже скучала по тебе!

Его улыбка была такой радостной и прекрасной, как радуга после бури. Но больше мы ничего не успели сказать друг другу, потому что послышался звук охотничьего рога, эхом повторяющийся в утреннем воздухе.

Пришпорив коня, дядя Эсмонд пустил его рысью по дорожке, вьющейся через парк. Сразу за ним скакали охотники, а следом бежали пятнадцать пар собак, которых спустили с привязи. Псы от нетерпения лаяли и виляли длинными хвостами. Выжлятники щелкали хлыстами, заставляя собак двигаться вперед. Терьеров вели отдельно. Их использовали, если лиса удирала и забиралась в нору. По одному, по двое, а то и группами наездники, конюхи и второй егерь завершали шествие.

– Букет против поцелуя, что я приеду первый, Лаура! – засмеялся Ники, бросив мне через плечо вызов. Он быстро пришпорил своего скакуна и рванул вперед, пока я, ни о чем не подозревая, наклонилась, чтобы поставить кружку на поднос проходившего мимо слуги.

Глинтвейн сделал свое дело.

– Посмотрим! – дерзко бросила я ему вслед. Глаза мои сверкали, а щеки пылали, когда я пустила галопом своего коня за Ники, совершенно не задумываясь, что подумает обо мне лакей. Но его лицо ничего не выражало. Возбужденная от азарта погони, я не понимала, что меня могли услышать и другие тоже. В это время какой-то всадник незаметно выехал из своего укрытия за деревьями и пустился за нами мягким галопом. Вероятно, шпионить за красивой девушкой доставляло ему большее удовольствие, чем охота на лису.

Сразу же за воротами поместья собаки разбежались в разные стороны, пытаясь отыскать лисий след. Охотники решили, что лиса непременно должна скрываться в зарослях ракиты у торфяников. Собаки долго принюхивались и, наконец, взяли след. Они продолжали лаять, а егерь достал свой рог и протрубил начало охоты.

– Ату! – крикнул дядя Эсмонд, всем своим видом стараясь показать азарт к охоте.

– Ату!

Охота началась. К этому времени небо немного посветлело, хотя темные свинцовые облака все еще грозили дождем. Туман слегка рассеялся, его белые и влажные клочья парили над пустотою, заполняя каждое углубление в земле.