И руки, чужие, с обеих сторон, отдергивающие полог, и небритые возбужденные головы, заглядывающие внутрь, и женщина с четырьмя детьми в охапке, склонившаяся лицом ко мне, сидящему с зубной щеткой и белой пеною пасты во рту. И я ей руками показываю, что, мол, нет.

И она мне руками, что, мол, да, все равно – дай.

Сели. В Париже. Восемь часов: как пристегнулись, так и выронили себя.

И снова. Мюнхен. Скользим взглядом в окно электрички, слов не находим – скользят.

Разъехались.

Вечер. Какая-то ветошь всплывает, колкая щемь.

Вдруг – звонок.

И тихо, почти без голоса:

– Ты… жив?

– История… – говорю, – закончена.

– Какая история?

– Наша.

День. Ночь. День. Ночь…

И медленно, медленнее всего, что живет, опустили трубки.