Франс, о, Франс.

Я, наконец, решился сделать это.

Ты поднимаешь трубку.

– Ало..? – твои вопросительные интонации так прелестны. Но ты ведь и так знаешь что это я. Только я умею так молчать в трубку.

Я подхожу к своему любовнику, к своему роялю. Прекрасная ореховая древесина, отполированная до красно-коричневого блеска. Модель, привезенная мною из Гамбурга. "Steinway Louis XV Grand". Мой возлюбленный, мой величественный инструмент. Мой нежный друг с огненными кудрями стиля Рококо.

Я осторожно пристраиваю трубку вместо нот. Сегодня, Франс, ты – мои ноты. Я всегда хотел сыграть тебе. Но у меня почему-то не хватало смелости. Но сегодня, ты не поверишь, что случилось сегодня. Я потом обязательно расскажу тебе как это мальчик, это дитя нимф и фей, горький сосуд таланта, три часа играл для меня.

Так почему и я не могу играть для тебя? Я просто очень боюсь, что тебе не понравится. Но я улыбаюсь.

Я сыграю тебе Листа. Этюд номер три. "La campanella". О, я всегда был яростным поклонником Паганини. Лиза часто играет мне его перед началом концерта. Она знает, что он меня успокаивает. Не поверишь, перед концертами я всегда так безумно волнуюсь… Ну да я не об этом. Не клади трубку, милый друг. Я знаю, что пауза затянулась. Мне просто нужно собраться с мыслями. Я играю тебе. Я волнуюсь.

Я легко разминаю пальцы, и они ложатся на клавиши. Я вздыхаю, счастливо улыбаюсь.

Я играю для тебя. Для тебя, мое солнце, на своем солнечном рояле…

Нежно, тихо… первые ноты… интересно тебе их слышно? Они еще такие тихие. Это как рассвет, который постепенно набирает силу. Сначала тихо и медленно.

Спокойней. Я играю только для тебя. Более сильные звуки. Секундная пауза. Теперь я готов.

И пальцы бросаются в бой. Пальцы извлекают звук, чтобы на другом конце провода ты улыбнулся. Чтобы ты закрыл глаза и увидел то, что вижу я. Это мелодия принадлежит тебе от первой до последней ноты. Каждый молоточек в моем преданном Луи бьет по нежным струнам, чтобы усладить твое сердце.

Улыбнись, мое сердце, моя радость. Улыбнись. Я улыбаюсь тебе. Я улыбаюсь в трубку. Я улыбаюсь музыкой. Мои пальцы так легки. Я так радуюсь этой легкости.

Они быстры – мои пальцы. Она порхают по струнам как бабочки. Это ни с чем несравнимое удовлетворение! Музыка льется, вьется, изгибается под моими пальцами, она отдает мою улыбку тебе!

Быстрее, быстрее. Тоньше, сильнее. Звук так переменчив. То застенчиво уходит куда-то вверх, то радостно скачет вверх-вниз, то величественно замирает, совсем низкий. Нежная солнечная мелодия. Пусть сегодня пасмурный день. Пусть у тебя уже и вовсе ночь. Эти нежные звуки Кампанеллы так похожие на колокольчики согреют тебя и меня.

По проводам. Туда, к тебе, за океан. Нежная Кампанелла несется вскачь, нотка за ноткой. Хоровод за хороводом. Медленной чередой, толкущейся очередью. Легко, легко, легко. Красно-коричневое дерево живет. Оно излучает свет. Оно излучает тепло. Это уходит туда, в трубку, которая вместо нот. К тебе Франс, только к тебе.

Я могу видеть этот свет, даже не закрывая глаз. Я не хочу закрывать глаза. Это тщеславное удовольствие – наблюдать как плавно и вдохновенно пляшут пальцы на шахматном поле рояля. Переливы, переливы… Солнце, радуга, нежность, весна…!

Это все так необъятно и в тоже время вот оно – объято моими пальцами, объято моей музыкой – для тебя!

Сильнее, сильнее! Выше! Дальше! Взлетаем вместе к облакам! На самую большую высоту и музыка становится тяжелой и величественной. Пальцы напрягаются чуть сильнее. Клавиши сами отскакивают от пальцев, стоит мне к ним прикоснуться. И я бью по ним последние ноты и откидываюсь тяжело дыша. Последние отзвуки еще витают в воздухе. Бесконечно величественные, как само солнце, взошедшее из-за горизонта и засиявшее во всю свою силу и мощь.

О, Паганини! Какое мощное завершение столь нежной музыки! Это заставляет задуматься о том, как незаметно свершаются великие дела.

Я дышу. Дрожат руки. Я, наконец, хватаю трубку и смеюсь. Ты восхищенно молчишь.

Потом улыбаешься.

– Спасибо, Эрик. Просто спасибо. А я-то думал мне придется просить тебя до гроба… – смеешься. Я так люблю твой смех. Слегка надтреснутый, немного грубоватый, но бесконечно искренний.

– Я не хотел опозориться перед тобой…

– Ну что за глупости? Мне очень понравилось… даже не так… у меня просто нет слов… Только банальные 'а', 'б', 'в'… Ну кто виноват, что на свете так мало букв и слов, чтобы выразить себя?

– Ты, разумеется. Кто еще у нас в этом мире в ответе за столь Великие дела, кроме тебя единственного, Франс?

– О, не смущай меня. Это дело слишком велико для меня… Я с ним не справился и не собираюсь…

– Ну, знаешь ли. Это на твоей совести – придумать больше слов.

– Хорошо. Тогда на твоей совести эти слова понять.

– Пакт Дьявола и Фауста? Или святой троицы? В смысле, двоицы? Я пойму, разумеется.

Ты еще не заметил? Когда было так, чтобы ты что-то сказал, и я не понял?