— Не имею я права этого делать, да надо же, наконец, как следует отблагодарить Акбара. Видишь, из любви к нему иду на должностное преступление…

И, взяв принадлежащий спекулянту топор, одним решительным ударом отхватил у барана ногу.

Акбар не счёл это преступлением. Подарок пришёлся ему по вкусу.

23 апреля. Грандиозный пьяный скандал, драка. Самое печальное заключается в том, что дрались совсем ещё молодые парни. Нелегко было совладать с ними, но наконец запихали «героев» в машину. Акбар, как всегда, лёг у двери. С удовольствием убеждаюсь, что слава его растёт, — это полезная слава.

Слышу, два парня лет по 17, вроде бы спорят. «Дураки мы, Валька, — говорит один, — могли бы удрать». — «Чёрта с два, — отвечает другой, — удирай от Акбара сам, если жизнь не дорога».

Тут уж я заинтересовался:

— Ты-то откуда знаешь, что это Акбар?

— А что я, первый раз в отделении? — с достоинством сказал Валька.

9 мая. Оказывается, слава Акбара в какой-то мере коснулась и моей скромной персоны. С некоторых пор я стал замечать, что на улице со мной всё чаще здороваются совершенно незнакомые мне люди. Сегодня у остановки троллейбуса меня приветствовал мрачного вида мужчина:

— Здравствуйте, Григорий Фёдорович! Постояли, покурили.

— Хорошая у меня память на лица, — говорю я, — но убей бог, не могу припомнить, где мы с вами встречались.

— Да что вы, Григорий Фёдорович, — отвечает мужчина, любезно улыбаясь, — вы же в прошлом году доставляли меня в милицию с вашим Акбаром. Он ещё мне тогда всё плечо в кровь изорвал…

Странный народ — уголовники. Я не раз замечал, что их страх перед Акбаром и ненависть к нему смешаны с искренним чувством почтительного восхищения.

Теперь я понимаю многое, чего не понимал раньше.

Однажды Акбара сильно ушибла грузовая машина. Две недели ему было очень плохо; многие знали об этом несчастье. Помню, я вёл его, тихого и прихрамывающего, поздно вечером по улице Чехова. Подошёл парень — куртка грязная, рожа небритая, взгляд нехороший. «Ну, — думаю, — держись». А он достаёт из засаленных штанов большой серый кусок сахару, подаёт мне и говорит:

— На, дай Акбару.

И вдруг, чудесно ухмыльнувшись, добавляет:

— Не бойся, не отравленное.

1 июня. В семье готовятся к переезду на дачу. Подошла ночь, а я всё ещё был занят упаковкой вещей — машина должна прийти на рассвете. Зато с завтрашнего дня — отдых. Отдохнёт и Акбар. Так я размышлял в третьем часу ночи, когда раздался звонок. Всё ясно: приехали из милиции за мной и Акбаром. Ну что ж, мы давно привыкли к таким ночным тревогам.

В эту ночь в доме на улице Чехова тоже не спал, оказывается, один из жильцов, но не из-за переезда на дачу, а просто по причине бессонницы. Он вышел на кухню покурить и через окно увидел, что на крыше соседнего дома два человека тащат узлы с бельём. Он позвонил в отделение, и вот я очутился с Акбаром и двумя милиционерами на чердаке этого дома. Акбар взял след, вытащил меня (буквально) через слуховое окно на крышу, и начался поиск. Я чувствовал, что еле могу удержать Акбара. Физкультурник из меня неважный — я не могу нестись по крышам и чердакам в таком темпе.

В конце концов я выбился из сил и рискнул отцепить поводок.

Никто лучше, чем я, не мог знать, как выдрессирован Акбар. Никто не мог упрекнуть меня в том, что я недооцениваю Акбара. Но даже мне показалось, что он специально дрессирован для приключенческого кинофильма. Я любовался им.

Как он прыгал с крыши на крышу! Счастье, что все дома были почти одной высоты и стояли совсем рядом, как бы прислонясь друг к другу.

Я горько жалел о том, что не было с нами кинооператора, который снял бы на киноплёнку собаку, летящую белой ленинградской ночью по крышам пустынных домов, прыгающую в окно чердака, чтобы через мгновение выпрыгнуть из другого.

Когда послышались вопли задержанных воров, — я не испытывал радости. Фильм кончился. Началась будничная работа. Акбар взял двух воров на одном чердаке, двух — на другом. Шайка «чердачников» была ликвидирована. Труженик Акбар честно поработал в ночь перед своими каникулами.

8 июня. Сегодня утром, открыв окно, слышу — дачница кричит:

— Андрей, долго ты будешь бегать по дороге? Ты что, машин не боишься?

— Не боюсь, — храбро говорит Андрей, выпятив живот и засунув большие пальцы грязных рук за лямки, на которых держатся штанишки.

Андрею уже не меньше четырёх лет. Тогда женщина, не слишком последовательно, но с безошибочной материнской мудростью, спрашивает:

— А ты помнишь, как тебя клюнул петух?

— Больше не буду, — отвечает малыш и бежит к дому. Смешно, конечно.

Но если уж говорить об искусстве убеждения, то думаю, что и для взрослых людей оно тоже часто заключается не в логике, а в образности, когда не разум, а чёткий образ воспоминания заслоняет перед ними всё остальное.