Я не признавалась Маргарите, но меня все время занимала мысль о том, откуда Клавьер узнал, что я сделала с его цветами. Я никогда не распространялась об этом. Что касается Маргариты, то она вне подозрений. Стало быть, среди прислуги завелись шпионы? Или шпионки? Следовало избавиться от всех подозрительных людей в доме.

На ходу натягивая перчатки, я спустилась вниз. Во дворе меня ждала моя карета – та самая, которую забрали гвардейцы у Сент-Антуанской заставы.

– Вот как? – произнесла я. – Кто же ее пригнал сюда?

– Это еще вчера утром, мадам, – отозвалась Маргарита. – Я не знаю, кто это сделал, но этот поступок очень даже милый. Кстати, там на подушках был маленький букетик фиалок.

Я залилась краской. Дарить фиалки мне, как простой гризетке. Нет, этого Клавьера никак не поймешь. Стоит ли писать ему письмо с изъявлениями благодарности? Мне не хотелось этого делать. Но потом я подумала, что принцессу де ла Тремуйль можно упрекнуть в чем угодно, только не в неблагодарности. Я вернулась, присела к секретеру и поспешно набросала Клавьеру несколько строк.

У Маргариты был ревматизм, и поэтому мы ехали медленно. В Версаль карета прибыла в семь часов утра, когда в дворцовой часовне Сен-Луи началась месса. Отослав Маргариту узнавать новости, я отправилась в церковь.

Громкие звуки католических гимнов таяли под церковными сводами. Бесшумно, стараясь никого не потревожить, я прошла вперед, туда, где находилась королева. Против обыкновения, она не сидела, а преклонила колени, ее чистый склоненный профиль был хорошо виден в полумраке. Мария Антуанетта присутствовала на мессе, но мысли ее были далеко. Она даже не молилась, а просто смотрела неподвижным взглядом перед собой. Лицо ее было бледно – то ли от слез, то ли от бессонницы, но выглядела она куда уверенней, чем в июле, когда только что потеряла сына.

Принцесса де Ламбаль, увидев меня, была явно удивлена. Потом, словно желая сделать мне приятное, поднялась и села на скамью. Я стала на колени рядом с королевой – там, где секунду назад была принцесса.

Королева заметила меня. Я не знала, как она отреагирует, я даже чувствовала себя немного виноватой за тот отъезд. Но Мария Антуанетта не дала мне долго терзаться сомнениями. Она быстро протянула мне руку, и я поцеловала ее.

Утренняя месса закончилась в девять часов. Едва мы вышли из церкви Сен-Луи, как королева ласково обняла меня и поцеловала.

– Сюзанна, я очень рада, что вы вернулись. Как мило с вашей стороны сделать мне такой сюрприз. Нынче поводов для радости стало мало. Только теперь я научилась ценить друзей.

– Я не смею верить, мадам, что вы простили меня. Ведь и я, и Полиньяки покинули вас одними из первых.

– Вы одна имели на это право, ваш муж был убит. И все-таки, что заставило вас вернуться?

– Я подумала: королева была так добра ко мне, когда имела власть и когда быть облеченным ее милостью считалось счастьем, как я могу покинуть ее теперь, когда ее дружба вменяется в преступление?

Королева посмотрела на меня и серьезно ответила:

– Будьте уверены, принцесса, моя дружба к вам выдержит все испытания. Если только вы сами от нее не откажетесь.

Она отослала свою камер-юнгферу и камеристок. Принцесса де Ламбаль была больна и после мессы отправилась отдыхать. День был хмурый, небо затянулось свинцовыми тучами.

– Вот-вот сорвется дождь, – сказала королева, – а король все равно отправился в Медонский лес на охоту.

– А вы, государыня, куда идете вы?

– В Малый Трианон. Хочу срезать несколько поздних астр… Вы составите мне компанию, правда?

Осенний золотой парк был тих и уютен. Чтобы развлечь королеву, я рассказывала ей о Турине и туринском дворе. Как я заметила, Мария Антуанетта выглядела уставшей. Да и кому было бы легко жить среди постоянной ненависти, бесчисленных заговоров и оскорблений, доносящихся даже сюда, за золоченую ограду Версаля? Я поняла, что ей хочется отдохнуть, поговорить о чем-то легком, фривольном, забыть о политике и министрах. Мы присели на скамью в гроте Любви, королева с улыбкой слушала меня и бросала крошки птицам; было видно, что это для нее отдых.

– Бедное дитя мое, – сказала наконец она, – вы очень дороги мне, но я не хочу от вас скрывать, что вы приехали в самое пекло.

– Версаль – это рай, ваше величество, сюда не заглядывает революция.

– Если бы это было так, дорогая!

Она ласково пожала мне руку. Королева была в простом утреннем платье, волосы ее были лишь гладко причесаны и совсем не завиты и не напудрены. Она была еще красива, но не той яркой победительной красотой, как год или даже полгода назад. И вычурные сложные туалеты тоже ушли в прошлое.