Бросив все, мы пулей мчались к борту судна и видели в волнах не продолговатое марлинье тело, а мерзкую акулью башку. Однажды после очередного Славиного трюка я увел его в каюту и строго отчитал. Слава выслушал мои внушения, вздохнул и, хлопнув себя по коленке перчатками, решительно сказал:

– Ладно уж, так и быть... Я его выужу... вытяну на палубу!

И вот когда выборка яруса подходила к концу, кто-то внизу, в глубине дернул за «поводец» с такой силой, что хребтина соскочила с ярусоподъемника, натянулась и загудела.

– Марлин! – крикнул я не своим голосом и подбежал к бригадиру. – Поднимайте же! Вы упустите его...

– ... а этого вам наука не простит! – добавил Торин, выходя из лаборатории.

Бригадир чертыхнулся и с тревогой посмотрел в воду. Там, под днищем теплохода, ворочалось большущее животное. Но вот веревку-хребтину зажали между роликами, и машина начала с натугой выбирать остатки яруса. Все, кто был свободен, высыпали на палубу и повисли над водой. Метр за метром подтаскивали «моего» марлина к борту, и, наконец, перестав сопротивляться, запутавшись в «поводцах», он всплыл, ярко-синий, в темных полосах. Марлин вращал глазами, величиной с чашку, грозил нам своим шиповатым носом-бивнем и разевал громадную пасть. Валентин сунул туда багор и зацепил марлина за челюсть. Все, кто был на палубе, схватились за канат, прикрепленный к концу багра, и повисли на нем. Марлин тяжело вздохнул и, устало шевеля плавниками, попытался вырваться. Но силы его уже иссякли.

– Разом – взяли! Еще р-раз – взяли! – командовал, густо краснея от натуги, бригадир.

И марлин, поддаваясь человеческим усилиям, медленно полез из воды. Но нам явно не хватало сил: как только голова рыбы показалась над планширом, дело затормозилось. Тогда из рубки спустился капитан, из машины появился испачканный солидолом Тихоныч, а из камбуза – пахнущий пирожками кок. Мы поднатужились и, выжав из себя все силы, какие имели, приподняли рыбу еще на пару метров. Настало равновесие: на багре неподвижно висел марлин, а на канате – мы. Не хватало совсем маленького, мизерного усилия. Нужна была та сказочная мышка, которая помогла вытащить из грядки гигантскую репку. В этот напряженный момент на палубу, натягивая на ходу брюки, выскочил Слава. Расправив свои мальчишеские плечи, он поплевал на ладони, вцепился в самый кончик каната и крикнул тонким голосом:

– Не робей, парни, взяли!

Парни, стиснув зубы, «взяли» и при помощи Славы выдернули марлина из океана.

Подбоченившись, Слава поставил на тугой марлиний бок ногу и победоносно сказал:

– Ну как? Мое слово – железное! Сказал, что выужу, – и пожалуйста! Все, как в сказке...

После поимки марлина несколько ярусов были сплошь «акульими». Они нас буквально замучили: большущие «быки», голубые четырехметровые акулы-молоты. Они так глубоко заглатывали крючки с наживкой, что почти каждую приходилось вытаскивать на палубу, где для любой из них была уготована пренеприятнейшая процедура, известная у японских самураев под названием «харакири». Без всякой жалости мы с Валентином вскрывали акульи животы, преследуя при этом две цели: моральную – уничтожая акулу, мы уменьшали количество хищников в океане, и научную – изучали и коллекционировали содержимое акульих желудков.

Чего только в них не было: полупудовые куски тунцов, дельфинов, щупальца кальмаров и осьминогов, целые рыбины! У одной из акул мы нашли в желудке вскрытую консервную банку из-под сосисок, у другой – рваную парусиновую перчатку, обрывки газеты «Гана-таймс» и кусок картонного ящика. А в желудке двухсоткилограммового «быка» оказался совершенно новый мешок из-под картошки. Этот мешок кок вывесил утром для просушки на корме; в обед мешок пропал. Подозрение пало на меня: перед пропажей я ходил к коку и просил у него этот мешок – мне нужно было уложить в него две акульи шкуры. И вот перед ужином я извлекаю злосчастный мешок из акульего живота...

Но однажды нам попалась акула, содержимое желудка которой привлекло всеобщее внимание.

В тот день, когда произошло это замечательное событие, Слава помогал мне возиться с акулами: у него была сильно порезана рука, и на ярусе его подменил Валентин. Слава измерял тунцов, подтаскивал их к весам, глушил акул колотушкой и точил мне нож, которым я их вскрывал. Рыбы было очень много, день клонился к вечеру, я устал. Ярус уже выбрали, и хотя на палубе лежало еще несколько акул, я решительно сказал, распрямляя спину:

– Хватит... Ну их к черту!..

Слава осмотрел хищников, подошел к одной из акул и предложил:

– Давай последнюю? Мне кажется, что в ней что-то есть.

Я с силой воткнул нож в рыбье брюхо – и вдруг услышал, как клинок звякнул о стекло. Сердце мое тревожно забилось, я нажал на нож, вскрыл живот, желудок – и на палубу вывалилась обросшая раковинками усоногих рачков зеленая скользкая бутылка.

Радостный Славин крик поднял на ноги всю команду: в бутылке лежала записка. Боцман сбегал в каюту, принес штопор и, зажав пол-литровую бутылку между смуглых коленок, ловко извлек из ее фигурного горлышка тугую пробку.

И вот на моей ладони лежит записка, провощенная, хрустящая бумажка с несколькими английскими фразами и координатами. Строчки в некоторых местах расплылись синими пятнами.

– Плакали, наверное, когда писали, – вздохнув, говорит кок и, взяв бутылку в руки, добавляет: – Не стандартная, такую нигде не примут.

– Что здесь? – спрашиваю Виктора, и мы вдвоем начинаем разбирать английский текст:

«Торговое судно „Альбатрос“ фирмы „Прогресс“ (Саутгемптон, Англия) наскочило... рифы и затонуло. Все спаслись... положение тяжелое, находимся на необитаемом острове... просим немедленно сообщить... адресу Тайм-стрит, 112/7, Саутгемптон, Англия. Наши координаты... Не медлите, друзья! Капитан Грант...»