— Ты должна это сделать, Кэтрин. Сейчас! Или, клянусь Богом, я достану ребенка из тебя собственными руками!

Девятнадцать часов непрерывных схваток сделали свое дело. Волосы Кэтрин рассыпались по плечам неопрятными прядями, нижняя рубашка насквозь пропиталась потом. Сколько же это продолжается часов… или дней? Роженица, собрав все оставшиеся силы, уперлась руками в грудь Берты и наконец вытолкнула новорожденного из своего тела. Стало немного легче, но возникшее ощущение, будто ее разорвало на части, сохранилось. Она высвободила голову из рук Берты, уронила ее на подушку и погрузилась в сон, больше похожий на забытье.

Берта вдруг со страхом обнаружила, что влажные простыни слишком горячи. Боже, неужели у Кэтрин такой сильный жар, что материя готова воспламениться? Не обращая внимание на протесты Мэг, она настояла на том, чтобы они поменяли постельное белье, окровавленное во время родов Берта Таннер нервничала и сердилась, сама не зная на что. Это было беспокойство женщины, у которой никогда не было собственных детей и которая наконец обрела дочь в беглянке из Мертонвуда, но вот-вот может потерять ее. В стоящей рядом люльке трепыхался сморщенный красный младенец — сын Кэтрин. Но Берта считала, что его жизнь не стоит смерти родившей его женщины. Она поймала себя на том, что богохульствует во время молитв. Конечно, она не упрекала Господа, но она не может считать справедливым созданный им мир, если в ее доме произойдет такое несчастье.

С момента появления на свет младенца прошло уже несколько часов, а Кэтрин все еще спала. Даже неопытная в подобных вещах Берта почувствовала неладное. Молодая женщина дышала хрипло и тяжело, тело ее пылало жаром. Мэг начала что-то бормотать о родильной горячке. Берта отвергла принесенную женой брата рубашку, слишком старую и застиранную, и переодела Кэтрин в недавно сшитую. Она поменяла еще раз постельное белье и отправила Мэг домой — присмотреть за Джули было единственным, чем могла та сейчас помочь. Мэг явно рассердилась, но Берта не обратила на это никакого внимания. Она села возле неподвижной Кэтрин и просидела так всю ночь и почти весь следующий день. Вывел ее из оцепенения писк младенца, начавшего подавать признаки жизни. Берта соорудила для него сахарную соску и принялась молиться за новорожденного сына графа, надеясь, что строгий Бог ее предков проявит снисходительность хотя бы к этому ни в чем не повинному комочку жизни.

А Кэтрин в своем забытьи видела совсем иные картины. Она стояла в высокой, пригибаемой ветром траве, и разбивающиеся о донеганские скалы морские волны обдавали пеной ее босые ноги. Она вдыхала аппетитные запахи, долетавшие до нее с кухни родного дома, а потом помогала маме печь хлеб. Она бродила в летнем саду, вдыхая запахи лимона, вербены, базилика и шалфея. А затем их сменил запах камфары у постели больной мамы, и она услышала сдавленные всхлипывания не знавшего ранее слез отца, оплакивающего свою любимую.

И конечно же, она увидела его: небрежно шагающего по проходу конюшни, с неподражаемой грацией и искусством скачущего на Монти или смеющегося в лесу. Коричневые и зеленые тени падали на его лицо, приглушая веселый блеск его изумрудных глаз. Эти глаза могли быть нежными, печальными, озорными, но всегда загадочными. В них таилась не то скрытая боль, не то еще что-то, названия чему она не знала. Сейчас она просто смотрела на этого ослепительно красивого и сильного мужчину, вспоминая его нежные губы, ласковые пальцы и голос, в котором звучало обещание блаженства. Он вновь дарил перстень, равный по цене целому состоянию, и слова, которые невозможно забыть.

Вдруг Кэтрин показалось, что Фрэдди подошел к ее кровати и протянул к ней свои сильные руки с длинными красивыми пальцами. Нежным движением он разгладил ее слипшиеся волосы, стер холодным влажным платком пот со лба и поднял с постели. Он был окружен каким-то сиянием. Кэтрин протянула к нему руки, и сияние это еще больше усилилось, а когда их пальцы соприкоснулись, засверкало и рассыпалось на множество ярких искр. Она улыбнулась и не увидела, а ощутила ответную улыбку так же, как свою собственную. Она хотела подойти еще ближе к нему, но сияние превратилось в сплошной поток света и разделило их непроходимой стеной. Кэтрин смотрела на Фрэдди и не могла насмотреться. Как высок и статен он, как силен и прекрасен! Так хотелось снова оказаться в его объятиях, чтобы руки его обвились вокруг ее плеч. Хотелось прильнуть к нему и забыть обо всем. Но ей уже было достаточно того, что она дотронулась до него. Взявшийся откуда-то ветерок овеял ее прохладой, и затрепетавшие волосы приятно защекотали щеки. Его близость принесла долгожданный покой ее измученной душе. Фрэдди каким-то образом узнал, что нужен ей, и пришел! Она стиснула его пальцы, моля не уходить. И он ответил почему-то голосом Берты, что останется с ней столько, сколько она захочет.

Граф начал прочесывать Англию с севера на юг, ненадолго заезжая даже в крошечные деревушки, состоявшие из нескольких хижин с соломенными крышами. В больших городах он задерживался подольше и нанимал помощников из профессионалов и местных мальчишек. В Лондоне к поиску Кэтрин была привлечена целая армия юных потрошителей чужих карманов, довольных, что могут честным путем заработать немного денег. Фрэдди встречался с капитанами кораблей, плавающих во все страны света — от Америки до Китая. Он беседовал с работорговцами и владелицами борделей, доводившими его до бешенства расспросами об интимных частях тела разыскиваемой. Не были забыты и кучера дилижансов и наемных экипажей в Шотландии и Уэльсе. Для розыска Кэтрин было привлечено немало людей, кроме того, Фрэдди получал известия от своих знакомых и слуг обо всех молодых девушках с маленьким ребенком, недавно принятых на службу в богатые дома. За достоверные сведения о местонахождении Кэтрин было назначено огромное денежное вознаграждение. Фрэдди знал теперь обо всех сколько-нибудь заметных происшествиях, случившихся в Англии с сентября по июль. Но ответа на вопрос, куда же делась Кэтрин, он так и не получил.

Возвращение в Монкриф напоминало скорее беспорядочное отступление, а не победное шествие. Розыски не принесли никаких результатов. Граф был раздражен. Вид родного дома и великолепная погода, выдавшаяся в день его возвращения, не улучшили настроения. Он даже не взглянул, как обычно, ни на упирающиеся в голубое небо шпили четырех угловых башен, ни на блестящие на солнце великолепные кирпичные стены дома, которые были его гордостью.

Жизнь научила графа больше доверять себе и своим чувствам, чем посторонним людям. Но сейчас эта привычка оказывала ему не лучшую услугу. У него постоянно было ощущение, что он что-то прозевал, просмотрел и должен немедленно что-то предпринять, но что именно, понять он не мог. Это совершенно измучило привыкшего к ясности Фрэдди. Покинув этот дом с твердым намерением узнать, что произошло с Кэтрин, он вернулся в него в еще большем неведении, усталым и злым. Впрочем, он и сам понимал: сердиться было не на кого, разве что на самого себя.