– Девчонки, – соблазнял я их, – если мы займем одно из первых мест, вам светит куча гастролей, слава и денежки…

А вечерами мне не давала скучать Лизелотта. С энергией молодой спортсменки, рвущейся поставить рекорд, она проскальзывала ко мне в студию и гребла, гребла, гребла… Только вот той мистики, того магнетизма, которые превращают физиологию в страсть, а разных людей – в единое существо, во всем этом не было.

К моему удивлению, в один прекрасный вечер она не появилась. Вместо того чтобы прийти, Лизелотта позвонила по телефону:

– Руди, вы не будете ревновать, если меня пригласит Джимми Роберте?

– Что ты меня спрашиваешь о том, кого я не знаю?

– Но вы его зреете, Руди! Это – тот самый телевизионщик, который подкатил к нам тогда в Центральном парке и сделал о нас репортаж…

– Искренне за тебя рад, – сказал я как можно приветливей.

– О'кей! – услышал в ответ беззаботный щебет.

Кажется, ее это порадовало. В молодости однообразие приедается быстро…

Могло ли мне в голову прийти, какую мину мне подложила хорошенькая ундина из Германии?

Дня через два после этого в моей берлоге, явно смущаясь и покусывая губы, появилась пухленькая темноволосая японочка с миндалевидными глазами. Двадцатидвухлетняя нимфеточка, она выглядела такой несчастной, что я погладил ее по голове и усадил в кресло.

– Знаешь что, – сказал я ей, – послушайся папашу Руди, сейчас я сооружу что-нибудь легонькое, и ты пригубишь, чтобы стало легче.

Мне было искренне жаль ее. Что же могло так огорчить эту симпатичную японскую Барби?

Соорудив коктейль, я поднес его ей прямо к губам. У меня и в мыслях не было никакой похоти.

– Пей! – приказал я. – Пей, тебе говорят!

Но Сунами не двигалась с места.

– Эй, девочка, что с тобой? Может, объяснишь?

Но она по-прежнему лишь кусала губы.

– Да алкоголя здесь – кот наплакал! Это что-то вроде бодрящего лекарства, понимаешь?!

Она отпила глоток, потом еще один.

– Вот так! – удовлетворенно отозвался я. – Что же все-таки случилось, а? Хочешь рассказать?

Она тяжело вздохнула, я понял: она вот-вот расплачется снова, и хлопнул в ладоши:

– А ну, держись взрослее, крошка!

Теперь Сунами всхлипнула, но успокоилась:

– Мои родители звонили в академию и не нашли меня там. Им сказали, что я взяла годовой академический отпуск. Они ищут меня уже несколько дней. Ведь они не знали, что после того, как мы с вами встретились, я переехала к Лизелотте.

– Вот в чем дело?! – присвистнул я. – Родители, Дети… Воистину – извечная проблема! Человек не смог разрешить ее, даже испробовав запретный плод познания.

Она заплакала:

– Они всегда от меня чего-то ждали… Даже если этого не говорили… Я знала это. Чувствовала… На меня это так давило…

Я гладил ее по лицу, осторожно смахивая слезы…

– Я ведь их так люблю… А иногда – ненавижу, – сверкнула гримаса гнева на ее таком еще детском личике.

Я кивнул и издал сочувственный вздох.

– Понимаете – я не оправдала их доверия… Они ведь столько вложили в меня. Денег, терпения, надежд…

Я вздохнул: уж здесь-то я ничем не мог ей помочь. С моими детьми все было иначе. Меня всегда пугало, что то чувство вины, которое я испытываю по отношению к Розе, посвятившей всю себя мне единственному, Джессика и Эрни перенесут на меня. Ведь, по правде сказать, я никогда идеалом отца не был: Абби уделяла им куда больше времени и внимания. Поэтому я и напоминал им частенько слова их собственной бабушки, которые она, в свою очередь, услышала от своего отца:

– То, что я не получила от тебя, ты отдашь своим детям. А то, что они не вернут тебе, перейдет твоим внукам. Это – закон жизни…

Моя не очень счастливая в жизни теща считала, что во мне говорит еврейский фатализм, а это плохо повлияет на Джессику и Эрни. Не знаю, может быть… Везде одни и те же заботы и проблемы.

Меня возвратил в студию голос Сунами:

– Они так не хотели, чтобы я уезжала по обмену студентами в Нью-Йорк. Словно чувствовали, что сначала я познакомлюсь с Лизелоттой, а потом с вами, и вся моя жизнь изменится.

– Если ты ждешь от меня ответа, то я тебя разочарую. Есть вопросы, на которые не может ответить не только отдельный человек – все человечество вместе взятое.

И тут ее прорвало. Я даже подумал, что, будь на моем месте столб, она бы точно так же выложила бы все перед ним. Ей было совершенно безразлично, кому открыть все свои горести.

– Я только и слышала: ты должна, ты обязана! Быть лучше всех. Не терять времени… Посмотри на своих сокурсниц! Ты можешь с ними сравниться?

– О господи, – вырвалось у меня, – я и не знал, что японцы – скрытые евреи!!! Может, они просто боятся в этом сознаться?