Зазвонил рельс от ударов по нему ключом. Подвешенный в центре лагеря, он давал команды на прием пищи и на подъем. На отдых, слава богу, расходились без команды сразу после вечерней проверки. Спешно попрощавшись с девушкой, Павленко направился к кухне. Саня, быстро поцеловав подругу через решетку, поспешил за ним.

Заняв очередь перед раздачей, друзья обсуждали вливание в их ряды партии зэков. Савину было все равно, он просто верил, что уж совсем отморозков и убийц к ним не переведут, а если люди нормальные, то почему нет. Тщетно Павленко убеждал друга, что у зэков другая психология и не важно, какое преступление тот совершил. Зона меняет всех. Так за спорами они почти приблизились к раздаче. Только тут они, отвлекшись, заметили шум и толкотню у раздаточного окошка в решетке кухни.

– Чего это там? – спросил Саня у такого же непонимающего Виктора.

– А черт его знает, – ответил он и крикнул вперед очереди: – Эй, вы там! Чего встали? Давайте быстрее! Жрать охота, сил нет.

В ответ они услышали бодрый мат вперемешку с объяснениями, что «менты совсем оборзели» и таких маленьких паек никогда раньше не было.

Но так или иначе скоро и Павленко с Савиным получили в руки железные тарелки с алюминиевыми ложками и подошли к наливающему. Тот, зачерпнув полполовника, налил сначала Виктору, а потом столько же Александру.

– Это что? – спросил Виктор, видя, как налитое еле растекается по дну тарелки.

– Проходи! Не задерживай очередь! – скомандовал наливающий.

– А хлеб?! – не унимался Павленко.

– Хлеба сегодня не будет! Уже устал говорить. Ушами слушайте, а не задницей! Иди!

Видя, как автоматчик рядом с наливающим приготовился к стрельбе, Павленко отошел с Савиным от раздачи.

Специально посчитал, сколько всего ложек непонятной отвратительной бурды им положили.

– Восемь! – возмущенно сказал Виктор выскабливающему свою тарелку Саньку.

– У меня семь… или тоже восемь, – сказал, тоже не горя восторгом, Савин.

– Ну, с-суки! – зло сказал Виктор и, вылизав тарелку, бросил ее в железный бак у решетки кухонного дворика.

Они вернулись в барак и там вступили в бурное обсуждение новых паек. Абсолютно все жившие в их бараке негодовали. А уж когда Виктор поделился «абсолютно достоверной информацией», что скоро из карантина к ним впустят полтысячи зэков, народ загалдел, совсем не сдерживаясь на слова.

Мат и ругань прервал звон рельса, призывающий на построение. Все немедленно поднялись и пошли на площадку перед воротами. Построились «по-барачно» и, громко переговариваясь о насущном, стали ждать, пока начнется перекличка.

В этот раз без эксцессов не обошлось. Народ возмущался и не давал надзирателям спокойно провести процедуру. Старший на площади сцепил руки за спиной и обратился к задержанным:

– Если этот галдеж не прекратится, я отменю вечернюю проверку.

Народ в строю высказался, мол, и слава богу, если отменят. Тогда офицер прояснил ситуацию:

– Еда на кухнях готовится исходя из поданных списков вечерней проверки. Если вы сейчас же не прекратите шум, я просто не приму доклады. Кухня не будет готовить завтрак. Утро до обеда вы проведете голодными. Кому не ясно? А если и утренняя проверка будет сорвана, то вы останетесь без обеда.

Голос старшего был хоть и достаточно сильным, чтобы его слышали все построенные квадратом задержанные, но ни один из восьми тысяч построенных не уловил в нем хотя бы ноты сочувствия или других эмоций. Этакий автомат, предупреждающий о последствиях. Сначала стоящие в строях зашумели еще громче, но вскоре, видя, что это абсолютно бесперспективно, смолкли и позволили зачитать списки, послушно отвечая, когда называли их фамилии. Детей в строю не было. Они, как и женщины, содержались в отдельном «загоне», и доступ к ним имели только женщины, чей участок лагеря соприкасался с «детским» домом.

После окончания переклички задержанные опомнились и сначала по одному, а потом и хором стали требовать, чтобы начальник лагеря вышел к ним. Старший проверки так же флегматично уведомил, перекрывая шум недовольных голосов, что начальника лагеря нет на месте и если задержанным есть что сказать, то они могут высказаться в письменной форме на его имя.

То, что в лагере могли найтись ручки, никто не сомневался, но вот бумага была давно пущена на нужды гигиены. Народ, чувствуя «разводилово», зашумел еще больше, но конвой и офицеры, проводившие проверку, просто покинули лагерь через калитку в воротах. Они не были ни напуганы, ни удивлены «бунтом» содержащихся беженцев, которые не расходились с площади еще с час.

Но утром на проверку к задержанным вышел начальник лагеря и попросил выборных высказать свои претензии. Он отвечал на них деловито, коротко и даже жестковато:

– Маленькие порции? Согласен. Но если их увеличить, то через неделю провизии не останется. Население лагеря растет, а нормы для нашего лагеря по поставкам не изменяются. Кто-то там наверху просто «динамит» наши заявки. Плюс к этому недавно прибывшие заключенные, которым для проживания выделили карантинную зону, тоже люди и тоже хотят есть. Нет, заключенных к вам не переведут. Они будут в карантине вплоть до этапа на место дальнейшего их отбывания наказания. Мне сообщали, что нам придется потерпеть с месяц, пока выделят вагоны для них. Это не только ваша головная боль, но и моя. Там элементы, склонные к побегу. Вот и думайте сами.