– Глупости. Никто не должен контратаковать, чтобы оставшиеся смогли выбраться. Мы же не атакуем противника, отрезавшего нас от Крепости. И Артем Наумович не атакует, чтобы с нами соединиться.

– У них другая ситуация. У них провианта хватит на все время осады. И у них нет детей там, – сказал один из присутствующих. – У них только те, кто может держать оборону.

– Да. А у нас дети… – как-то слишком устало сказал Ханин. – И мы должны их вывести. А значит, охранение колонны и тем более отряд прорыва не будет поворачивать назад. Он пойдет впереди до конца.

– Но те, кто останется, обречены, – сказал штабист то, что все и так понимали. – Не от пуль этих уродов, так от голода.

– А если никто не останется… обречена вся колонна, – сказал Ханин. – И если колонна останется без охранения, она опять-таки обречена. Это сейчас мы как в западне, нас удобно расстреливать, если мы высунемся. А там… на просторе они десять раз подумают, прежде чем преследовать, нарываясь на автоматы. Там есть простор для маневра. Там есть шанс уйти…

– Обоз со стариками, детьми и женщинами? – удивились в комнате. – О каком маневре вы говорите?

– Охранение будет к ним как привязанное, раз вы не хотите его повернуть, чтобы дать оставшимся отойти, – сказал докладчик.

– Значит, обоз должен стать маневренным, – заявил Ханин негромко и жестко. – Значит, отдадим все машины.

– Мы не можем отдать машины. По крайней мере, все, – напомнил Рухлов. – Мы на них с участка на участок бойцов перекидываем. Боезапас. У нас не хватает сил равномерно периметр удерживать.

Ханин поднялся и сказал:

– Тогда думайте. Либо мы отдаем машины и маневренная колонна отрывается от преследования и идет к большой воде, либо никто никуда не идет. Потому что выставить из города пешком население – это отдать их на радость пулеметчикам и группам преследования. Все останемся. Ну и тогда как следствие… все помрем с голоду.

Все замолкли, переваривая услышанное. А Ханин, прихрамывая, вышел из кабинета и направился к выходу.

К полуночи план был готов, и Ханина вновь вызвали в штаб. Он приехал чуть посвежевший и, по-видимому, поспавший. Рухлов, позавидовав ему, рассказал в подробностях план. Пусть жесткий. Пусть неприемлемый в обычных условиях, но план, который мог дать шанс ушедшим из города не стать мишенью для бандитов.

Выслушав Антона, Ханин хмуро спросил:

– Я правильно понял, что ты предлагаешь пустить их в город? Выкинуть белый флаг?

– Да.

– И только пустив их, обнаружить себя и сковывать их основные части, пока колонны не будут достаточно далеко.

– Да, – кивнул, устало морща лоб, Рухлов.

– Это смерть всем, кто остался. Без шансов… даже малейших, – сказал Ханин.

– Ну почему, – смутился Рухлов. – Они могут по окончании боезапаса скрыться в подвалах и на чердаках. Запереться в квартирах. Не будут же бандиты все квартиры проверять. И потом, они могут представиться мирными жителями, кто не ушел по каким-либо причинам.

– Ты сам веришь, что они выживут? – спросил удивленно Ханин.

Антон посмотрел на него и сказал:

– Не знаю. Я лично останусь. Я везучий. Может, и тут пронесет. Да и с моей ногой как-то сильно не побегаешь.

– А где ты найдешь еще пятьсот камикадзе, которые вам нужны?

Один из командиров ополчения поднялся и сказал:

– Мои останутся точно. У меня две сотни ребят. Оружия и патронов бы только побольше.

– Это ты говоришь или это они такие храбрые? После того как вы такое провернете, по вам не только из минометов долбить начнут. Опять отравляющие газы зашлют, – зло сказал Ханин. – Просто чтобы отомстить.

– Поверьте… когда я скажу, что мы нужны, чтобы остальные могли уйти, они останутся. Останутся все. И не только мои.

Тяжело поднявшись, Ханин спросил:

– А стариками и ранеными ты решил пожертвовать, Антон?

Тот сощурился, но, не отрывая взгляда от ханинских глаз, ответил:

– В машинах и автобусах поедет чуть больше тысячи человек. Это весь транспорт, что у нас есть… И эта тысяча только дети по переписи. С ними некоторое количество взрослых. Остальные от них отстанут, и если преследование будет настойчивым и его не сдержит арьергард, то да… можно сказать, что я ими пожертвовал. Как пожертвовал и нами… теми, кто останется в городе. Потому что кем-то жертвовать надо, господин бывший старший лейтенант.

Ханин потер глаза, заболевшие от злого взгляда Рухлова, и сказал обреченно:

– Ну, значит, и нам тогда оставаться… всем, кто здесь. Перед этим всем… я хотел бы выспаться. А то что-то четыре часа для меня маловато, оказывается. Стар я стал…

Собравшиеся в штабе смотрели на трущего глаза и улыбающегося Ханина и тоже заулыбались. Все они стали староваты. Ну куда им таким стареньким бегать? Уж лучше на завалинке посидеть… со снайперской винтовкой.