Прошла минута, но она все еще не появилась. На то, чтобы разглядеть ее в темной воде, и надеяться было нельзя. Я искал ее мысленно, пытался почувствовать ее, там, в трюме. Она прекрасно плавала — но ей не следовало так долго находиться внизу. А что, если она застряла? Сумеет ли она найти в лишенном света трюме дорогу обратно к отверстию? Она могла удариться, и потерять сознание…

Я не мог уловить никакого телепатического отклика. Если она действительно была без сознания — это объяснило бы, почему я ничего не чувствую. Я пытался передать ей: «Как ты? Ты в порядке?» — но единственное, чего мне на самом деле хотелось — это спуститься в воду и найти ее.

Прошли почти две минуты.

И тут она вынырнула, с радостным криком и синей массой мокрой ткани в руках. «Я его достала, я нашла!» — кричала она, и размахивала над головой свертком, от которого летели во все стороны брызги, и при этом снова уходила с головой под воду. В пяти ярдах от меня она вдруг вскрикнула — это был совершенно жуткий звук! — и исчезла под водой. Когда ее лицо вновь показалось, оно было искажено криком и мукой. Она кричала: «Моя нога, моя нога!» Она провалилась прямо в дыру в обшивке, и разорванные края впились ей в лодыжку. Металл поймал ее в капкан.

Она держала голову над водой, но синий сверток тянул ее вниз. Я подгреб к ней, и взял эту штуку у нее из рук. Это обеспечило ей некоторую свободу, и я дотянулся до ее рук. Но когда она изогнулась, чтобы ухватиться за меня, корпус затонувшей лодки еще чуть накренился, и утянул ее вглубь.

Она сразу вынырнула, отчаянно стремясь выбраться на поверхность, но теперь ее нос и губы едва могли глотнуть воздуха. Она кричала, и, крича, нахлебалась воды.

Я запаниковал. Нырнул как был, во всей одежде — и потратил еще полминуты на то, чтобы освободиться от нее в воде — иначе я бы тоже утонул. Потом нырнул снова, чтобы попытаться вытащить ее ногу, но острые зубья только глубже впились в плоть. Я ничего не видел, все приходилось делать на ощупь. Даже через пять футов водяной толщи мне были слышны мамины крики.

Я вынырнул. Дождь пошел еще чаще, не давая ей как следует вздохнуть, даже когда она ухитрялась высунуть лицо из пошедшей мелкой волной воды. А озеро все продолжало подниматься — уже по корпусу перевернутой лодки было заметно, как быстро это происходит. Уровень воды становился все выше, а маме было все труднее дотянуться до поверхности. Она сумела как следует набрать воздуха, задержала его и нырнула. Вновь появившись, она выдохнула: «Разогни металл, мысленно. Разогни его! Вытащи меня!»

Я снова нырнул, и когда дотронулся до корпуса, почувствовал, что металлическая кромка в некоторых местах слегка подалась. Мама сделала это сама, волевым мысленным усилием. Руками она бы не сумела. Металл был слишком толстым, и глубоко впился ей в ногу.

Я пытался, Элла, Христос свидетель, я пытался! Я сосредоточился изо всех сил и говорил: «Гнись! Гнись! Гнись!» Ведь от этого зависела жизнь моей матери! Мне ни разу прежде не удавалось даже ложку согнуть — а теперь надо было взломать этот железный капкан.

И я не смог этого сделать! Просто не смог. Я нырял и нырял, до тех пор, пока она не перестала биться — и потом тоже, я все нырял и толкал этот чертов металл, говоря: «Гнись! Гнись, черт бы тебя подрал! Гнись!» Я был полностью сосредоточен — хотя и в ужасе, конечно, но сосредоточен, несмотря ни на что. Я забыл обо всем на свете, кроме этого… А потом до меня дошло, что она больше не двигается, потому что умерла…

Я пытался вдохнуть в нее воздух. Я знал, что так часто бывает: кажется — человек утонул, но он очень быстро приходит в себя, если вдохнуть в его легкие воздух. Поэтому я набрал как можно больше воздуха, и попытался открыть ей рот — и туда хлынула вода, потому что уровень ее все время поднимался, и теперь мама уже полностью скрылась под ней. Я попытался вдуть воздух в ее губы, но он сразу пузырями вырвался наружу, наверх. И этот поцелуй жизни, если можно его так назвать, был нашим последним поцелуем…

Я обхватил ее за талию рукой, а другой схватился за борт катера, и продолжал тянуть. Мне бы только сделать так, чтобы ее лицо показалось над водой — тогда я вдохнул бы в нее воздух! Если бы я мог поднять ее вместе с этой затонувшей лодкой — я бы сделал это! Но мне было всего лишь тринадцать…

Но я все равно пытался — не знаю, как долго. Когда я сдался, уже стемнело. И ее белое, ничего не выражающее лицо сияло мне из-под воды, а светлые волосы плавали вокруг него, как нимб.

Я вышвырнул синий рюкзак через борт, обратно в озеро, прежде чем отогнать катер Кларенса к берегу. Мужчины забрали ее тело в ту же ночь. Но через неделю я вернулся. Я просто не мог вот так вот взять и выбросить этот сверток, понимаешь? Тогда ее смерть стала бы еще более бессмысленной. Я должен был получить то, что лежало в этой сумке — что бы это ни было.

Дожди смыли в пролив огромное количество ила, а теперь он осел, вода спала, и стала намного чище. Нырнуть к лодке и найти на дне озера рюкзак не составило никакого труда. И когда я повернулся, чтобы плыть обратно, к поверхности, я увидел что-то похожее на шест — в том месте, где утонула моя мама…

Ее нога. Это была ее нога, отпиленная ниже колена людьми, которые вытаскивали ее тело. Ее нога так и осталась в капкане стального корпуса…

Рядом с этим кошмарным предметом лежал синий сверток. Это оказался джемпер, завязанный в узел. А в середине его был этот кусок горного хрусталя. Тот ключ, который должен был принадлежать мне. Но ведь тот человек так и не сказал, от чего этот ключ?.. Что он открывает?..