Колея обрывалась там, где начинался подъем в горы, как она и предугадывала. Тут в полуразрушенном теперь ранчо Пол Эллиот Первый встретил и женился на матери Пола Второго. Не скажешь, чтоб такое ранчо помогло кому-то разбогатеть.

В кирпичном доме вряд ли могло вместиться многолюдное семейство. Из провала бывшей двери залаял пес. Квохчущие цыплята спорхнули на землю с подоконника выбитого окна. Часть крыши сорвана, торчат голые стропила. Из-за двери покосившейся уборной выглянула голова в ярко-красной бандане. С ручки ржавого насоса на цементной площадке свисал полуувядший цветок. Поскрипывала под ветром древняя бесполезная мельница, до Лорел доносились запахи уборной.

Напротив дома стояли два корраля, а рядом воткнут неуместный тут металлический амбар. Замолкнув, подбежала к ней собака. В одной из палаток, поставленной у обветшалого забора, залился плачем ребенок.

Лорел, оставив без внимания собаку и выходивших из палаток людей, вылезла из машины и неуверенно направилась к частоколу забора. Какая только одежда не сушилась на нем! Забор ограждал многоугольник пустыни от огорода перед домом.

Многоугольник этот — кладбище. Могилы старые, но белые деревянные кресты — новенькие.

Ни могилам, ни крестам она не удивилась. Но что-то не совпадало. Взявшись за ободранную штакетину забора, Лорел под скрипучее кряхтанье мельницы сосчитала: могил на одну больше, в видениях-картинках всегда всплывало пять! А за загородкой шесть холмиков, тот, что в конце — свежее остальных.

— Санни? — сбоку вырос молодой негр, обвисшая шляпа скрывала колечки черной копны волос.

— Но могил должно быть пять…

— Сида приехала навестить?

— Сида?…

— Пойдем, — негр взял ее за руку и повел к корралям. Она не смела взглянуть на лица вокруг. Во дворе, пока она стояла у забора, набилось полно народу.

— Я думала, ты в тюрьме, — пробормотала Лорел.

— Выпустили под залог. Тюрем не хватает, многих отпустили.

Старенькие машины, не то четыре, не то пять, автобус и мотоцикл жарились на солнцепеке за корралем. Внутри корраля сидели на корточках по-индийски двое и курили, задумчиво выпуская сигаретный дым. Сначала в полумраке Лорел разглядела только темные силуэты.

— Эй, Сид! Ну-ка погляди, кто к нам пожаловал, да еще на красном «ягуаре»! — окликнул ее спутник, когда Лорел высвободила локоть, и повернулся уходить, махнув и другому. Тот, что остался, вскинул руку и, точно благословляя уходящих, произнес:

— Да пребудет с вами Бог! — чем исторг у негра припадок буйного веселья.

— Присаживайся! — Сид махнул на пыльную землю рядом. Он был в ковбойских сапожках, джинсах, без рубашки. Ребра и кости плеч выпирали, подчеркивая худобу. Пучки волос под мышками черные, как и лохматая борода. Сид изучал ее из-под огромных очков в проволочной оправе. Сид оказался Джоном Баптистом, Лорел видела его по телевизору… И еще кем-то…

— Ну… — произнес он, сминая сигарету в пыли. И повторил — Ну… — и замолк, ожидая, пока заговорит она.

Лорел жалела, что приехала, чертя в пыли ногтем, недоумевая, с чего начать.

— Вы знаете меня?

— Как и всех. Зачем приехала, Санни?

— Однажды прошлым апрелем я очутилась на шоссе, в пустыне. Я не помню, как туда попала и почему. Я жила тут?

— Да.

— С тобой.

— Да.

— Пожалуйста, расскажи мне… про все. Как встретил меня, что я тут делала.

— Но — зачем?

— Потому что… я ничего не помню.

— Эй, Санни! Ты что! Не плачь! Все в норме, — он прикрыл ее ладонь своею. — Все нормально! — но голос у него был грустный.

— Так, пожалуйста, расскажи. Даже если не веришь, что я не помню. — Лорел отняла руку и принялась рыться в сумочке, ища салфетку.

— Почему, раз говоришь — верю, — Сид поднялся, долговязый, тощий, достал из угла спальный мешок и разложил для нее.

— Садись, не то еще перепачкаешь свое красивое платьице. — И из машины, припаркованной на солнцепеке, притащил две банки теплого пива.

Тут он повел себя странно — растянулся на спальном мешке, положив голову ей на колени. И принялся рассказывать — невозмутимо, словно частенько оказывался в диковинных ситуациях и привык справляться с любыми.

— Пару лет назад шел я по Денверу, увидел нескольких парней-демонстрантов у здания Капитолия. Уж не помню почему, но решил — надо бы выручить ребят. Схватил я плакат, валявшийся на земле, и присоединился к ним. — Голос у него обволакивающий, мягкий. — Дошли до парка, а там сидишь ты. Вся такая грустная, такая нежная. Ты попросила: «Помоги мне». На вид вполне порядочная, я и ответил: «О'кэй».

И в улыбке его, и в глазах за оранжевыми стеклами очков сквозила стеснительная печаль, напомнившая ей Пола, точно бы Сид тоже делил печальный секрет жизни… Что за нелепость — Пол и Сид совсем разные! На противоположных полюсах. Сид точно ласково насмехался и над ней, и над собой; продолжая рассказ, он не расставался с пивом. Раз он тронул грязным пальцем ей щеку.