В такой атмосфере могут и не откачать...
– тоскливо подумал Линецкий. Ему хотелось бежать от этой новой цивилизации куда глаза глядят... Он утешал себя тем, что это они и делают - пробираются в толпе, заполонившей всю набережную, к самому краю посёлка.

Их целью был далёкий холм, который Переверзев показал Линецкому с катера... Вот только теперь его не было видно... Трактиры казались нескончаемыми... Двери их были открыты, везде зеленели бильярдные столы. Или это был один непрерывный стол? Казалось, что если бы он в первом ткнул кием, или просто так - рукой, шарик, тот докатился бы до края стола последнего... "Я качусь, пока хватает сил, - вспоминал Линецкий слова древнего шлягера, - может быть, всё было бы иначе..."

– Давай перекусим, - сказал Переверзев, - а то потом, когда расположимся, сразу же идти обратно не захочется... А есть-то хочется уже сейчас, правда?

– Мне нет, - сказал Линецкий, - но пойдём.

Они зашли в трактир под названием "Бубны", не потому что это название вызвало у кого-то из них какие-то ассоциации, просто мимо как раз проходили. В трактире были кирпичные стены, полудохлые растения в горшках, плохо опохмелившиеся музыканты на маленькой сцене лабали блюз. Линецкий открыл кожаную книжечку меню и прочёл на первой странице, что трактир под названием "Бубны" был в Коктебеле ещё в начале двадцатого века. Тогда он принадлежал греку Синопли. В трактир стал захаживать Волошин сотоварищи. В предисловии к списку блюд были даже процитированы стихи кого-то из "обормотов": "Нормальный дачник - друг природы. Стыдитесь, голые уроды!"

Во время Первой мировой в залив вошёл немецкий эсминец, выпустил один-единственный снаряд и превратил "Бубны" в щепки... Трактир был единственной в бухте заметной из открытого моря постройкой. По счастливой случайности никто тогда не пострадал...

– Где же он сейчас, этот эсминец, - сказал Линецкий, оглядываясь по сторонам, - представляешь, как бы он сейчас был кстати?

– Какой эсминец?

– Ты не читал меню?

– Ты бредишь?

Линецкий повернул меню к Переверзеву и дал открытым на первой странице.

– Если учесть, что ты меня тащишь на нудистский пляж, то стихи обращены прямо к тебе. Через века, поверх всего, поверх обломков старых "Бубнов", которые срослись в новые только для того, чтобы ты - именно ты - прочёл вот эти слова...

– У тебя тепловой удар, - понял Переверзев.

– Ты читай, читай, - кивнул Линецкий и погрузился в какие-то свои раздумья...

Подсевшее к ним за столик украинское зажиточное семейство не обратило на первую страницу меню никакого внимания. Члены семейства листали другие страницы и наперебой, тыкая в меню пальцами, заказывали блюда, и скоро стало тесно на столе, да и как-то вообще...

– Пойдём в другое место, - сказал Линецкий.

– Зачем? Везде то же самое.

– Но здесь пахнет рвотой.

– Тебе кажется. Я ничего не чувствую.

На сцену, где всё ещё путались в проводах полуживые музыканты, вдруг вышла девушка в чёрном трико. Линецкий видел её в этот момент со спины, на голове у неё была красная в белый горошек повязка. Она сделала резкое движение, наклонилась влево, как на зарядке, и так замерла... Потом выпрямилась и сделала быстрое фуэте... Снова замерла - на этот раз, расставив руки... Потом она ими всплеснула... Что это?
– подумал Линецкий.
– Танец или утренняя зарядка? Или она - дирижёр, или же...
– Девушка вдруг стала совершать какие-то быстрые движения пальцами.
– Она что-то говорит на языке глухонемых... Она явно что-то говорит, причём такое впечатление, что она развила этот язык...
– думал Линецкий, глядя, как девушка падает в шпагат, и дальше, на бок, плашмя... Потом снова взмывает...

С музыкой это связано, конечно, но как-то непросто... Не она танцует под музыку, скорее, наоборот... Ну да, она не дирижёр, но... Что-то вроде цирковой лошади... В цирке ведь не лошадь танцует под музыку, а наоборот, оркестр подстраивается под движения лошади... Вот и здесь она, делая пальцами быстрые движения, будит музыкантов, на расстоянии их тормошит, они начинают шевелиться, и вот уже они начинают играть что-то похожее на "We don`t need no education..." И теперь её танец похож... На фигурки, которыми Переверзев испещрил свою тетрадь, - понял вдруг Линецкий и посмотрел на физрука...

Когда Переверзев сказал, что он её знает, Линецкий даже вздрогнул...

– Да её все знают, - добавил Переверзев, - все, кто в последние годы бывал в Коктебеле. Это теперь одна из местных достопримечательностей...

– Она что, местная?

– Да нет, она вообще-то из Питера. Но неизвестно, где она теперь проводит большую часть года. Я как-то встретил её на Невском в Старый Новый год, она как раз приехала из Коктебеля, где встречала Новый... В общем, я не знаю, может, теперь уже и местная.

– А как её зовут?

– Не стоит на неё западать... Я сейчас вспомнил, что она тогда, зимой, подарила мне открытку... На которой было как раз то, о чём ты сейчас грезил наяву... Посёлок в прошлом веке, даже ещё до всяких бубнов и треф... Там была такая повозка, двуколка, подъезжающая к Кара-Дагу, и вокруг ничего, абсолютно ничего, пустыня, переходящая вдали в скалы, в море... И надпись, почему-то на немецком: "Das Kara-Dag Gebirge".

– Может, она и мне её подарит?

– Послушай, лучше пойдём... Она сумасшедшая. А открытку эту здесь можно купить в любом киоске.