— Осторожно, сломаешь.

— Извини.

Эли быстро отдернула палец, и пластинка опять завертелась. Оскар заметил влажный отпечаток пальца, проплывавший мимо каждый раз, когда пластинка оказывалась в свете лампы. Эли снова засунула руку в карман, она продолжала смотреть на пластинку, будто пытаясь услышать музыку, и разглядывала дорожки.

— Это, наверное, глупо, но... — Уголки ее рта дрогнули. — У меня уже двести лет не было ни одного нормального друга.

Она взглянула на Оскара с виноватой улыбкой, словно оправдываясь: прости что я говорю всякие глупости.

Глаза Оскара округлились:

— Ты что, ты такая старая?!

— Да. Нет. Родилась я примерно двести двадцать лет назад, но половину этого времени я спала.

— Но я-то тоже сплю. Ну, по крайней мере по восемь часов — это сколько получается? Треть всего времени.

— Да, только когда я «сплю», я по нескольку месяцев не встаю вообще. А потом несколько месяцев живу. По ночам. А днем отдыхаю.

— Так положено?

— Не знаю. У меня — так. А потом, когда просыпаюсь, я опять маленькая. И слабая. И мне нужна помощь. Может, поэтому я и выжила. Потому что я такая маленькая. И люди готовы мне помогать. По разным причинам.

По ее щеке пробежала тень, она стиснула зубы, глубже засунула руки в карманы халата, что-то нащупала и вытащила какой-то предмет. Тонкая глянцевая полоска бумаги, видимо забытая мамой, — та иногда надевала его халат. Эли осторожно положила бумажку обратно в карман, будто какую-то ценность.

— И что, ты спишь в гробу?

Эли засмеялась и покачала головой:

— Да нет, я...

Оскар больше не мог сдерживаться. Его слова невольно прозвучали как обвинение:

— Но ты же убиваешь людей!

Эли посмотрела ему в глаза с легким удивлением, будто Оскар указал ей на то, что у нее пять пальцев на каждой руке или что-либо не менее очевидное.

— Да. Я убиваю людей. Мне очень жаль.

— Тогда почему ты это делаешь?

Вспышка раздражения в глазах Эли.

— Если у тебя есть идея получше, можешь ею поделиться.

— Но... ведь кровь, наверное, можно... как-нибудь...

— Нельзя.

— Почему?

Эли фыркнула, прищурив глаза:

— Потому что мы с тобой похожи.

— Чем это мы похожи? Я...

Эли рассекла рукой воздух, как если бы в ней был нож, и произнесла:

— Чего уставился, козел? Сдохнуть хочешь? — Она снова взмахнула невидимым ножом. — Вот тебе! Чтоб не пялился!

Оскар сжал губы, облизал их.

— Что ты такое говоришь?

— Это не я говорю. Это ты сказал. Первое, что я от тебя услышала. Там, на площадке.

Оскар вспомнил. Дерево. Нож. Как он наклонил лезвие и впервые увидел Эли.

Почему же тебя видно в зеркалах? Ведь я-то тебя тогда увидел в отражении.

— Я... никого не убиваю.

— Нет. Но хотел бы. Если бы мог. И уж точно убил бы, если б приперло.

— Но я же их ненавижу. А это большая...

— Разница? Ты так считаешь?

— Ну... разве нет?

— Если бы ты знал, что тебе это сойдет с рук. Если бы это произошло само собой. Если бы тебе стоило лишь пожелать, чтобы они умерли. Ты бы это сделал?

— ...Да.

— Ну вот. И это ради забавы. Из мести. А я это делаю из необходимости. У меня нет другого выбора.

— Но ведь это только потому, что они... они меня бьют, они надо мной издеваются, потому что я...

— Потому что ты хочешь жить. Так же как и я.

Эли протянула руки, взяла лицо Оскара в свои ладони.

— Побудь немного мной...

И поцеловала его.

Пальцы господина сжимаются на игральных костях, его ногти покрыты черным лаком.

Тишина висит в зале душным туманом. Тонкая рука наклоняется... медленно, медленно... и из нее на стол выпадают кости... тук-тут-тук. Они ударяются друг о друга, вращаются, замирают.

Двойка. И четверка.

Оскар чувствует непонятное облегчение, когда человек обходит стол и встает перед строем мальчиков, как генерал перед своей армией. Голос его бесцветен — ни низок, ни высок, — когда он вытягивает длинный указательный палец и начинает считать, двигаясь вдоль ряда.

«Один... два... три... четыре...»

Оскар смотрит влево, на тех, кого уже посчитали. В позах мальчиков чувствуется расслабленность, свобода. Всхлип. Сосед Оскара сжимает плечи, губы его дрожат. Он шестой. Теперь Оскар понимает свое облегчение.