Словно игрок, у которого жульнически оттягали верный выигрыш, смотрела она, как Маколи подходит к кровати, берет на руки Пострела.

–  Где ее одежда?
– спросил он.

–  Я должна сказать тебе одну вещь, - произнесла она в отчаянии.
– Это не твой ребенок. Ты ей не отец.

–  Где одежда? Дай ее сюда!

–  У тебя нет прав на этого ребенка.

–  Сказано тебе: дай ее шмотки.

Макргарет рывком распахнула шкаф и выхватила соломенную шляпу, рубашку и комбинезон, которые, уезжая, оставила в гостинице. Хмуро, сердито швырнула их Маколи.

–  Надеюсь, платьице, которое ты ей купила, можно не снимать? Вот это самое, - он указал кивком на платье, в котором спала девочка.
– Ты не против, если мы оставим его ей? Подарочек от матери. Что ты ей мать, я отрицать не стану.

Все ее чувства прорвались в жарком потоке слов, которые она выпаливала, плача, с ненавистью, с отвращением.

–  Я заберу ее. Увидишь, заберу. До конца еще далеко. Я еще даже не начинала. Думаешь, ты так легко разделался со мной?

Остановившись у дверей, он жестом приказал ей замолчать.

–  У тебя когда-нибудь пересыхало во рту?
– спросил он.
– Ты знаешь, как приятно, когда пересохнет во рту, впиться зубами в сочный, теплый персик. Вот такой персик - ты. Ложись в постель и жди меня. Я зайду попозже. Если всякие посторонние угощаются моим добром, то разнообразия ради почему бы не попользоваться и мне? Верно?

Он вышел. Ни радости победы, ни горечи он не испытывал. Досадно, что получилось так. Но что поделаешь? Вся эта история разыгралась как бы независимо ни от него, ни от Маргарет; казалось, силы, неподвластные человеческой воле, вмешались в их судьбу.

Пока он шел к дому миссис Уэйс, его так и корчило - угораздило же его втравиться в этакую мерзкую переделку. Он уложил Пострела на кровать. В гостиницу он не пошел. Кстати, он туда и не собирался. Просто захотелось напоследок унизить Маргарет, задеть ее побольней. Он разделся, пристроился рядом с Пострелом и долгое время не мог уснуть.

Из Кунамбла Маколи направился на юг в Джилан-дру и проработал там три дня на лесопилке. Затем он свернул на восток к Дунеду и неделю травил кроликов на пшеничном поле. А в самом Дунеду купил Трепача. От нечего делать просматривал «Хронику Дунеду» и вдруг наткнулся на объявление, где описывалась случайно пойманная лошадь, Он решил, что это перст судьбы. Тут же отправился в загон и за какие-то гроши приобрел лошадь, на которую не заявили притязаний ни прежний владелец, ни посетители аукциона.

Когда, к величайшему восторгу Пострела, Маколи увел за собой Трепача, он подумал, не спятил ли он. Животное было костлявое, с длинной, печальной мордой, меланхоличным взглядом и выглядело так, словно могло в любой момент окочуриться. Трепач отличался спокойным и ласковым нравом и был расположен к лености; Маколи не мог разобрать - врожденные ли это свойства или прежние хозяева забили до отупления бедную лошаденку.

Маколи не рассчитывал с одного захода приобрести и повозку, тем не менее это ему удалось. Имея двигатель, естественно было заняться поисками кузова. Он раскопал эту двуколку на кладбище выброшенных экипажей во дворе у кузнеца. Всевозможные фургоны, кабриолеты, коляски ржавели и распадались на части, стоя на одном месте так долго, что колеса постепенно врастали в землю, а ободья оплетались сорняками.

У повозки были расшатаны колеса, и на ходу она покачивала задком, как хористка бедрами. В одной оглобле был посредине выломан кусок, но Маколи с помощью кузнеца, весьма довольного тем, что нашелся покупатель на этот памятник старины, удлинил оглоблю, приколотив к ней брусок, отпиленный от гладкого ствола молодого деревца. Кузнец смазал ось и придирчиво, как врач больного, осмотрел повозку. Несколько лет, пожалуй, еще протянет, - сказал он.

Все приобретения обошлись Маколи в пятнадцать долларов, из которых большая часть ушла на упряжь.

По зеленым холмам и по красным дорогам тронулись они в путь, куда глаза глядят. Там, где подвертывалась подходящая и небезвыгодная работа, задерживались на время, и снова вперед. В Таре он приделал тент к двуколке. Так добрались они до плато Дорриго и разбили лагерь в миле от Дангарского водопада. Но застревать здесь надолго у него не было причин, и он двинулся по горной дороге на север, к Графюну.

Именно по этой дороге он шел, когда впервые покинул Сидней, и множество воспоминаний ожило сейчас перед ним. С тех пор он отшагал по этой дороге раз шесть, не меньше, и всегда повторялось одно и то же: от красоты и величественности ландшафта все ликовало в нем. В ту зиму, когда он работал здесь на картофельном поле, ему приходилось время от времени подбегать к переносной печурке обогреть заледеневшие пальцы; он кутался в мешок, похожий на монашескую рясу с капюшоном, закрывал голову, плечи и спину от непрестанно моросящего дождя; молочно-белый туман заполнял долины; словно бурное море, ревел лес. А можно было нагрянуть сюда в разгар сентября, сентябрьского таинства, когда на душе так славно, а вокруг все зрело и целесообразно: ползет жучок, неслышно лопаются почки, солнечный свет могуч и ощутим, и солнце долго медлит, прежде чем спрятаться за горизонтом; и все так звучит, так сияет, словно сам господь проходит тут.

В Графтоне он миновал то место, где старик Томми Гурианава занял свой престол на склоне лет. Пивную давно снесли, снесли лет десять тому назад, а не ее месте возвышался современный, огороженный забором дом, и во дворе играли ребятишки.

Миновал он и тот дом, где когда-то сложилась их крепкая мужская дружба со Счастливчиком Риганом, не омраченная даже однообразием меню, неизменно состоявшего из жареной картошки с рыбой; все на том же месте стоял трактир, в котором они как-то подрались со Счастливчиком, основательно помяли друг другу бока, а затем обменялись рукопожатием, закрепившим их дружбу навек.