При покорении новых краев или при освоении целинных земель женщины нередко работали плечом к плечу с мужчинами. Я знаю, что без Лилиан, которая делила со мной радости и невзгоды и вносила в мою жизнь то, что может внести только женщина, никогда не осуществились бы мои чаяния и мечты об орошении заброшенного края.

Но всему есть предел. Раньше я чинил все плотины с помощью Лилиан, но теперь я мог нанять индейца за два доллара в день и харчи. Мы могли выдержать такие расходы около шести недель. Я рассчитывал, что за этот срок двое мужчин могут притащить достаточное количество грязи и восстановить несколько плотин.

Когда я изложил свой проект Лилиан, она сердито топнула ногой и заворчала:

— Шесть недель жалования и харчи индейцу составят расход в восемьдесят долларов наличными. За эти деньги мы могли бы, — тут она обвела взглядом хижину, — купить еще мебель и столовый сервиз, о котором я давно мечтаю.

— Зачем нам сервиз? — улыбаясь, мягко возразил я. — Мы уже много лет едим из эмалированных тарелок и пьем из эмалированных кружек, и это нам ничуть не повредило.

— Ты ничего не понимаешь, — отрезала Лилиан.

— Конечно, я понимаю, — ответил я и затем сказал более серьезно: — Не годится, чтобы ты копала грязь теперь, когда у нас достаточно денег, чтобы заплатить за это кому-нибудь другому. И кроме того, перед нами скоро встанет еще одна проблема.

— Проблема? — Лилиан нахмурилась. — Какая проблема?

— Обучение Визи, — спокойно ответил я и подождал, пока Лилиан обдумает это.

В этом году двадцать восьмого июля Визи должно было исполниться шесть лет. Даже мысль о том, чтобы отправить его в школу и оставить жить у чужих людей, была непереносима ни для меня, ни для Лилиан. На много миль от наших владений не было никаких школ. Жизнь в лесных дебрях настолько спаяла нас тро их, что нельзя было представить себе жизнь без одного из нас.

В пять лет Визи мог расставить ловушку и поймать зайца так же мастерски, как и я, ибо лес был для него своего рода школой. А расставить ловушку было делом, требующим осторожности, внимания и сноровки. Вот почему я прежде всего научил сына этому. Такое занятие развивало его сообразительность, стимулировало его инициативу и давало пищу его уму. Он нередко следовал за мной по пятам, когда я отправлялся на охоту, и часто его острый взгляд замечал оленя раньше, чем я. «Смотри, папа, олень!» А затем уже я сам видел зверя, лежащего неподвижно, прижав морду и шею к земле, как часто делают олени, надеясь, что охотник пройдет мимо.

Простые повседневные занятия в лесу уже наложили отпеча ток на его характер. Он никогда не просил меня или Лилиан помочь ему в том, что он мог сделать сам. Лилиан уже не приходилось самой наполнять ящик для хвороста, когда я задерживался дотемна на охоте. Это делал Визи, хотя он мог одновременно притащить лишь несколько палочек. Если, играя у озера, он вдруг бежал оттуда к дому, чтобы сообщить нам, что только что видел на берегу волка или лося, мы знали, что там действительно был волк или лось. Визи никогда не лгал, — возможно, потому, что у него никогда не было к тому нужды.

Почти самостоятельно он научился складывать по буквам некоторые простые слова из книжки и понимал их смысл. Если он еще не умел писать — до этого, несомненно, оставался один шаг. Я много думал о том, как дать ему приличное образование, и пришел к выводу, что нам с Лилиан надо попытаться самим учить его и посмотреть, что из этого выйдет.

В Англии я перешел от гувернантки в детский сад, из детского сада — в школу. Я изучал латынь и химию, алгебру и тригонометрию и прочие предметы, которые проходят в учебных заведениях. Но мое воображение обычно уносило меня далеко от книг, лежащих передо мной на парте. И стоило мне усвоить какой-нибудь глагол или уравнение, как я тут же забывал их. У Лилиан не было возможности получить систематическое образование. В одиннадцать лет ее отправили в поселок Сода-Крик, за сорок миль от Риск-Крик. Там она жила у родственни ков и каждое утро ходила пешком в школу, находившуюся за три мили от Сода-Крик. В этой школе, занимавшей единственную комнату деревянного дома, кроме Лилиан училось еще девять ребят. В четырнадцать лет она перестала ходить в школу, но за три школьных года она научилась прилично читать, прилично писать и усвоила сложение, вычитание, умножение и деление. Все, чему она научилась в школе, она помнила очень хорошо. И мы решили, что, если мы соединим то, что я забыл, с тем, что она помнила, нам незачем будет отправлять Визи в школу и разбивать нашу крепко спаянную семью.

— Мы начнем немедленно, — сказал я Лилиан, — и купим карандаши, тетради и учебники. Теперь ты принесешь гораздо больше пользы, наблюдая за занятиями Визи, вместо того чтобы помогать мне чинить плотины.

И вспомнив о сервизе, я пообещал:

— В марте я собираюсь поймать в капканы четыреста ондатр, и я уверен, что так оно и будет. С выручки я куплю тебе самый красивый сервиз из тех, что описаны в каталоге.

Молиз был не темней и не светлей любого чилкотинского индейца. Что касается его возраста, то для нас так же трудно было определить его, как возраст любого человека его племени. Когда белый пытается определить возраст индейца, он в лучшем случае ошибается только на десять лет.

Молиз и его жена Цецилия иногда приходили ранней весной к истокам ручья Мелдрам ловить рыбу-скво, идущую вверх по течению на нерест. Белый человек с презрением отвернул бы нос от такой костистой пищи, а чилкотинский индеец с удовольствием съедал рыбу-скво вместе с костями весной, когда оленье и лосиное мясо было постным и твердым.

Весной 1935 года Молиз и Цецилия снова захотели отведать рыбу и пришли за ней к ручью. Они расставили сети в миле от нашей хижины. Я узнал об этом по звону колокольчиков на их лошадях. В тот же вечер я отправился к ним.