Шагов через двести все остановились. Подземный ход закончился точно таким же техническим колодцем, как и тот, посредством которого Сильвин и Мармеладка попали сюда. Люк был открыт, вверху ожидали люди.

Вылезли наружу.

Сильвин затравленно осмотрелся. Они находились невдалеке от забора, окружавшего территорию усадьбы Германа. Здесь была небольшая строительная площадка с земляной кучей, строительным вагончиком и новеньким бульдозером, окруженная специальными щитами с красной предупредительной подсветкой. Почти во всех мужчинах, которые здесь были, Сильвин узнал бывших рабочих водопроводной компании, только теперь они не улыбались — их напряженные лица напоминали холодный мрамор пола в кабинете Германа. Рядом, вплотную, был припаркован чудовищных размеров черный внедорожник с тонированными стеклами.

Мистер Соlgаtе. Милости просим в машину! Котенка можно отпустить к маме — наверное, она заждалась своего, как это?… непоседу.

Мармеладка. Кто вы такие? Что вы от нас хотите? Мы никуда с вами не поедем, пока вы не объясните, что здесь происходит!

Сильвин. Не надо. Не серди их. У нас единственный выход — подчиниться.

При всей неряшливости мыслей Сильвин уже догадался, с кем они имеют дело.

Мистер Соlgаtе. Вот слова не мальчика, но мужа!

И мнимый прораб распахнул в роскошной улыбке белозубый рот.

Подвальное помещение без окон, с тяжелой металлической дверью не было приспособлено для жилья и больше напоминало заброшенный склад. Здесь были поломанные полки, пустые ящики, отсыревшие матрасы и всякий скверный мусор. В дальней части подвала имелась глухая комната, которую ранее какие-то одичавшие засранцы, а может такие же узники, регулярно использовали как отхожее место.

Пленников держали в полумраке, кормили консервами. За все время одноклеточные стражники, вооруженные короткими автоматами, не обмолвились ни словом, будто говорили только на арамейском, сколько бы возмущенных вопросов Мармеладка ни метала в их равнодушные спины.

На второй день заточения Сильвин нашел несколько патронов, потом коробку с запалами и предположил, что ранее здесь располагался бандитский арсенал.

Спали они в одежде, укрывшись старым стеганым одеялом, которое им кинули на вторую ночь после многочисленных жалоб продрогшей Мармеладки.

Мармеладка. Милый, как думаешь, что они с нами сделают?

Сильвин. Мыслю, что мы им нужны, а значит убивать нас не станут. По крайней мере, пока. Если б они хотели просто избавиться от меня, они придумали бы что-нибудь не столь изощренное, как подземный ход в центре города.

Мармеладка. Но это же не Герман все придумал. Зачем ему?

Сильвин. Конечно, нет. Это столичные. Слышала? Они давно мечтают поставить на колени весь город и на пути у них остался всего один человек — Герман. А вернее — я. Потому что без меня Герман ничто, безработный пьяница и грязный сутенеришка.

Мармеладка. Столичные? Какой ужас! О, если б я только могла повернуть свою жизнь вспять! Я ни за что не приехала бы в этот страшный город!

Сильвин. Ты поехала бы на заработки в другой город?

Мармеладка. Нет, я вообще никуда б не поехала! Я все это время жила бы дома, растила детей. Мой сын был бы жив…

Сильвин. Но в этом случае мы никогда бы не встретились. Лишь поэтому я ни о чем не жалею. Не жалею о том, что поселился у Германа, о том, что не смог застрелиться, о том, что вообще родился. Я живу лишь одним:

Я Твой Любовник, а Ты моя Любовница…

Мармеладка повернулась на другой бок, спиной к Сильвину и тяжко вздохнула, слишком тяжко для своего нежного, как цветущий куст сирени, возраста. Потом неслышно, но очень горько заплакала.

Сильвин. Плачьте о том, кто страждет, а не о том, кто уходит! Он удаляется, чтобы вкусить покой, мы же остаемся для страданий…

Мармеладка. Милый, ты же совсем безумен!..

Однажды утром Сильвина схватили, с трудом оторвав его руки от рук Мармеладки, натянули ему на глаза непроницаемую шерстяную шапочку и куда-то повезли.

Ехали долго, всю дорогу Сильвин слушал и анализировал звуки, сотни разнообразных, насыщенных всеми красками жизни звуков, которые после бездушной тишины подвала хлынули ему в уши удалым переплясом. Это было, прежде всего, дыхание мужчин в кабине автомобиля — вслушиваясь в него, Сильвин мог достаточно достоверно определить настроение каждого из них, а еще возраст и примерное состояние здоровья; это было клокотание мощного двигателя автомобиля, в котором они ехали, и к нему множество сопутствующих звуков — громких и едва различимых, и еще работа десятков других машин, двигающихся в потоке — все эти торможения, ускорения, автомобильные выхлопы. Это было громыхание жарких людских толп, заполнивших тротуары: топот ног, разговоры, щелканье кошельков, скрип открывающихся дверей магазинов. Сильвин легко различал и такие нюансы, которые были недоступны уху обычного человека: звуки опорожнения мочевых пузырей и кишечников собак, которых вывели во дворы, мяуканье ненакормленных кошек на подоконниках квартир, воркование голубей на чердаках домов, тарахтящий шум пролетающего где-то далеко за городом вертолета. Он слышал, как скрипят суставы в ногах пожилых людей, как переключаются светофоры, подчиняясь встроенным микросхемам, как в салонах пассажирских автобусов на соседних улицах водители объявляют названия остановок. Все эти звуки наполняли сердце Сильвина новым ощущением жизни; давно проголодавшийся по бодрому ритму он с жадной неспешностью истинного гурмана, смаковал их: обгладывал каждый звук до белой косточки и самым тщательным образом пережевывал содержание. Он был почти счастлив.