Герман выпил, рыгнул, будто квакнул, водрузил на свой тяжелый подбородок белую бороду на резинке и принялся раздавать подарки из приготовленного пакета: мужчинам — кошельки и пьезозажигалки, девушкам — духи и эффектные цацки. Мужчины сразу принялись щелкать зажигалками, а девушки раскупорили флаконы. Герману каждый также что-нибудь дарил. Никто не обратил внимания на то, что Сильвин остался без гостинца, хотя он в этом и не нуждался: ему было более чем достаточно того, что его пригласили, что он не лежит сейчас в темноте, одинокий и голодный, а находится среди полноценных людей, в центре праздничных событий. Он ощущал себя одним из цветных огоньков праздничного фейерверка.

Мармеладка все время подкладывала ему в тарелку и как бы случайно задевала его под столом коленкой, отчего Сильвин слегка подпрыгивал.

Неожиданно Герман вынул из пакета еще одну зажигалку и со словами: Ах, да, совсем забыл! — вручил ее Сильвину.

Сильвин. Это мне?

Мармеладка. Золотце, он же не курит!

Герман. Ничего, дают — бери, бьют — беги. Дареному коню в зубы не смотрят. У меня все равно больше ничего не осталось.

Сильвин принял подарок и едва сдержал слезы умиления — вот уже лет десять ему никто ничего не дарил, кроме оскорблений и подзатыльников. Зажигалка была тяжелая, блестящая. Он попытался высечь пламя, но у него не получилось.

Мармеладка. Дай я помогу.

Герман. Не надо, тля! Это его подарок. Пусть сам.

Наконец Сильвин справился, механизм сработал, и тут зажигалка, вместо того, чтобы извлечь огонь, злобно укусила руку Сильвина сильным разрядом тока. Он взвизгнул, невольно отбросил зажигалку. Мужчины безудержно заржали.

Мармеладка. Очень смешно. Как дети, в самом деле! Милый, тебе больно?

Герман. Виноват, это была маленькая китайская шутка. Вот настоящий подарок…

Он сунул руку во внутренний карман кожанки, извлек бумажный пакетик с символикой известной аптечной сети и протянул Сильвину, который с опаской принял его. В упаковке были новые очки, совсем обычные, с коричневыми пластмассовыми дужками, а одно стеклышко было предусмотрительно заклеено пластырем.

Герман. Это чтобы твои овцы не разбежались, когда ты их будешь пасти в Долине. Надевай, не бойся!

Мармеладка захлопала в ладоши. Сильвин не мог поверить своему счастью. Он расправил дужки, надел было очки, но вдруг с воплем сорвал их с носа. Мармеладка метнула гневную искру в сторону Германа.

Герман. В чем дело, боец? Здесь нет подвоха — это действительно очки! Ты чего, родственничек, совсем креза-нулся? Так всех гостей распугаешь. Или не те диоптрии? Но ты же сам сказал, вот у меня и бумажка сохранилась.

Сильвин. Нет, все нормально. Герман. Так в чем же дело? Сильвин. Наверное, с непривычки.

Сильвин вновь водрузил очки и теперь остался в них, но почему-то все время отворачивался, жмурил глаз и гримасничал. Впрочем, Герман с усмешкой отмахнулся и покрутил пальцем у виска, показывая всем, что не стоит обращать внимания на идиота. Про Сильвина тут же забыли: до полуночи оставалось всего несколько минут — ровно столько, сколько надо, чтобы открыть шампанское и наполнить бокалы, а вернее, обычные граненые стаканы.

Сильвин на этот раз сумел скрыть свои чувства, хотя сердце его от ужаса едва не выскочило из груди. Теперь он смотрел в тарелку, боясь поднять голову, и с содроганием вспоминал то, что увидел секунду назад. А секунду назад, только глянув единственным глазом сквозь оптическое стекло, он сразу столкнулся с глазами друга и партнера Германа, которого уважительно величали Капитаном, видимо, за то, что тот носил капитанскую фуражку. Он даже сейчас, за столом был в ней и душно посматривал из-под черного лакового козырька на женскую половину застолья.

Капитан действительно был похож на капитана корабля: крупный, солидный, с обветренным лицом, с представительным мясистым носом и стойким взглядом — мужчина преот-менной выдержки, настоящий морской волк, вот уже лет пятьдесят бороздящий моря и океаны этой жизни. От него всегда исходила этакая захлестывающая волна презрения к любым опасностям, казалось, он не только ничего не боится, но и наоборот, всем сердцем желает риска, ибо, когда мы побеждаем без опасности, мы торжествуем победу без славы, а он определенно нуждался в лаврах отважного корсара. Герман уважал Капитана, почитал за равного и делегировал ему самые отчаянные задачи, например, на днях поручил отбиться от налоговиков, оккупировавших автосервис. Капитан, недолго думая, собрал лихую команду, перебросил мостки и бросился на абордаж. Вскоре чиновники трусливо бежали, забрав с собой все свои претензии, правда, успели распотрошить кассу предприятия.

Так вот, при помощи новых, очков Сильвин внезапно увидел в воспаленных, глазах Капитана всю его душу — неожиданно мелкую, мечущуюся, лживую, существующую лишь скучными инстинктами. Он, несмотря на всю волнующую романтичность облика, на самом деле был соткан не из морских узлов и громовых штормов, а исключительно из белковой органики, и состоял отнюдь не из цельного куска кремня, а из пустот, забитых окаменевшим шлаком испражнений. Он жаждал вовсе не ветра в паруса, а физиологических излишеств в тихой гавани, не соленых брызг в лицо, а узколобой купеческой наживы в городской лавке. Он был проспиртованным сатиром, ничтожным рабом живота, пресыщенной плоти и кошелька, он был взвесью на дне бутылки с прокисшим пивом, накипью в кастрюле, аллергической пыльцой и больше ничем. В нем не нашлось и наперстка заявленной отваги, его героический типаж являлся не более чем иллюзией, гениальным жульничеством. Впрочем, он не был и авантюристом, даже не вел двойной бухгалтерии — ничего не предпринимал, чтобы обманывать, просто природа наделила его импозантной фактурой и мужественной внешностью, и люди легко обманывались, воображая жаркий огонь там, где лишь слабо тлел ущербный уголек.