— Стало быть, Паутов… когда отплывал. Вернее, когда пришел сказать мне о своей командировке, уже был… оповещен… насчет адмирала и Марио. А когда ему стало ясно, что и я знаю о его отплытии, то решил… послушайте, а вы не боитесь, что может произойти крупный международный конфликт!

— Пощему конфликт?

— Конечно конфликт! Они захватят судно, команда займется грабежом, а адмирал с Марио вздернут тем временем под шумок Паутова на фок-мачте? Вряд ли им есть смысл оставлять его в живых! Или нет, теперь не бывает фок-мачт, они вздернут его на радиолокаторе!..

— Никакой конфликт! Недорасумение! Они скажут: «Извините, вышло недорасумение. Мы приняли этот корабль за другой. Виновные будут наказаны. Приносим наши соболезнования…»

— И кто же, по-вашему, это все устроил?!

— Кто устроил? Интерлингатор, например, статья писал: «Интересный, полесный выставка. Обмен, сотрудничество. Надо приветствовать»… Адмирал Хосе рассуждает: «Если, рассуждает, Кольцова еще не назначили, значит с выставка едет Паутов! Пащему он против меня выступал?!»… Ха, вспомнил смешной случай! Интерлингатора на совещании — было позавчера, расскажу, если хочешь, — ваш академик, директор твой бывший, спрашивает: «Как же это, мол, вы, Вольдемар Вольдемарович, сына проморгали? Нехорошо. Ведь если за границей пронюхают, Би-би-си, Голос Америки, какой вой подымется!» А Интерлингатор, молодес, бровь не шевельнул, отвечает сразу: «Они, говорит, не пронюхают, если вы им не сообщите!» Отлищный ответ!..

— Да, недурно… Но не возьму в толк, к чему вы это рассказали? Я что-то плохо соображаю… Так вы говорите: академик умылся?..

— Академик второй инфаркт получил, под руки в машина сажали домой везти… Интерлингатор в Сочи полетел с первый секретарь нашей компартии беседовать…

— А Тимур?

— А Тимур уговорил Мария замуж выходить… Согласилась… Теперь пошли вместе ее родителей уговаривать, у нее родители тоже партийные…

— Это что, тоже дедуксия?

— Нет, это индуксия, так всегда бывает… Да ты пей, не стесняйся… Видишь: «Вильям Лаусон ферст продьюст зис виски дьюринг ласт сенчури»… Закури сигарета… Плохо выглядишь, отдыхать надо, лечиться надо…

Я думаю: Да, и в самом деле, я на грани издыхания. Довели вы меня, сволочи! Во рту сухость, горечь, от сигареты мутит (не надо бы курить натощак), в глазах рябь… На карте все движется, чудится, что вся карта уже флажками утыкана!.. А этого ведь не может быть: две прямые пересекаются только в одной точке! Но так ли это всегда? Не могу понять… Вот, допустим, идешь по улице, а сбоку идет другой человек… Обязательно ли вы с ним встретитесь? Похоже, что обязательно… Но как же так? Ведь, бывает, что и разминешься?! Иначе бы все люди все время сталкивались!.. Спросить у татарина? Нет, не буду, соображу сам, возьму у курьерши учебник геометрии… А вот что-то такое еще мне следовало бы спросить у татарина… Что именно? В последние дни слишком много информации. Не успеваю перерабатывать… Курьерша… Паутов… А что если… это все правда?! Тогда даже страшно вообразить себе… Бедный Паутов! Витя!.. Ах да, вот, вспомнил!.. Нет, сейчас спрашивать не буду. Надо пойти чего-нибудь съесть, подкрепиться…

Татарин болтал там что-то такое насчет позавчерашнего совещания. Но я уже понял, что ничего интересного на нем не было, кроме инцидента с бывшим моим директором и Интерлингатором. Академика жалко — он, в сущности, был человек невредный. А от Интерлингатора я такой находчивости не ожидал! Это значит, что он в хорошей форме… Если только… это все соответствует истине… Ужасно, что все время приходится прибавлять «если»… Но кое-что ведь как бы и подтверждается?..

— Извините, Мохамед, я должен пойти позавтракать. Не особенно вежливо получилось, он заморгал, рот у него пополз вниз, как у ребенка:

— Иди, иди, кушай… Я думал, тебе интересно… Но ты сам все разведал еще до старого Мохамеда… Старый Мохамед вещно опаздывает… Только… не пренебрегай, говорю тебе, не пренебрегай… Знаешь, покушаешь, приходи, пожалуйста, снова… Посидим, о жизнь поговорим… Я, видно, совсем старый стал, о прошлом загрустил. А тут слова сказать некому. Ты один здесь щеловек…

В столовой завтракающих никого нет, но душно. Пахнет какой-то дрянью: что-то у них убежало и пригорело. В меню: творог, яичница — ничего не хочу. Коротконогая толстуха-буфетчица, поскольку я один, выходит из-за стойки и перекатывается ко мне. На конопатом лице забота:

— Может, кашки хотите? Нет? Тогда солененького чего? Примерно рыбки, икорки? Я сейчас из подпола принесу. Получили осетринку вчерась…

— Спасибо, принесите… Простите, как вас зовут?

Она прикрыла свои зардевшиеся веснушки рукой и почтительно фыркнула:

— Катя. А вы кажный раз спрашиваете… Хи-хи-хи…

— Я?! Каждый раз?!

— Да уж конечно. Давеча спрашивали. А может вам это… примерно муссу принесть? Вы мусс любите? Холодненький!

— Да… Спасибо, Катя… Принесите, пожалуйста, муссу… Укатилась. Начисто не помню, чтоб я спрашивал, как ее

зовут! И что со мной творится? А мусс, что это такое? Ел я его хоть когда-нибудь? Кажется, ел. Когда? Жены мои его не готовили, это уж так. Ни одна, ни другая. Мать тем более… А, вспомнил, вспомнил! У Интерлингаторов! Точно, точно! Их домработница потчевала… Давненько это было…

Ага, вот и мусс… Что же? Катя уже успела вернуться, накрыла стол, а я и не заметил, и не поблагодарил ее! Да, вон ее рыжая макушка торчит из-за стойки. Ну и видок, должно быть, сейчас у меня! И есть совсем не хочется. Буквально заставляю себя зачерпнуть ложкой розоватую пористую массу и чувствую вдруг, как чайная ложка тяжелеет, тяжелеет, края чашки раздвигаются, шире, шире, и стол это уже не стол, а скорее берег моря… И я вижу себя со стороны, будто это не я, а кто-то другой, одинокий, маленький, на полоске песка, унылой, грязной, усеянной выброшенным прибоем сором, какой-то посудой, драными башмаками, костями… Я немыслимым усилием воли все-таки принуждаю себя проглотить эту ложку, пока она не разрослась еще до бесконечности. Но теперь мне чудится, что мой пищевод, желудок — я весь — будто бездонный колодец! На месте меня — дыра! — прямо в песок, и глубже — в землю, в гранит берегового шельфа!.. Я ем, да, я продолжаю есть, меня тошнит, но обратно ничего не идет, все валится туда — в пропасть! И падает долго-долго, так что я уже перестаю прислушиваться, когда же то, что падает, достигнет дна.