Шрифт:
По уступам скал, в лиловых сумерках, поэт спускается в ад: мир, в котором он бродил при жизни. Навстречу ему «из паутины мрака» идет двойник:
…Выходит юноша. Затянут стан; Увядшей розы цвет в петлице фрака Бледнее уст на лике мертвеца; На пальце — знак таинственного брака — Сияет острый аметист кольца…«Сожженным ртом» он рассказывает поэту его собственную повесть: на горестной земле он «был под игом страсти безотрадной». И вот «из глубины невиданного сна» перед ним засияла «чудесная жена». Но небесное видение зажгло в нем лишь сладострастие вампира, и вихрь огня увлек в подземный мир. Он осужден вечно терзать возлюбленную неутолимой страстью: обречен
Склонясь над ней влюбленно и печально, Вонзать свой перстень в белое плечо!«Страшный мир» страсти, крови, смерти, «безумный и дьявольский бал», «метель, мрак и пустота», вампиризм сладострастия, — вот ландшафт современного ада, более страшного, чем адская воронка Данте. И спутница поэта — не Беатриче, а женщина со взором, «разящим, как кинжал», с «бурей спутанных кос», с «обугленным ртом в крови». Любовники-враги корчатся в пытке сладострастия. Провал глухих окон, три свечи и тяжелый гроб.
Гаснут свечи, глаза, слова… — Ты мертва, наконец, мертва! Знаю, выпил я кровь твою… Я кладу тебя в гроб и пою. («Я ее победил, наконец»)Раздвоение насмерть пораженной души воплощено во встрече с двойником («Двойник»). В октябрьском тумане, среди ветра, дождя и темноты, шатаясь, подходит к поэту «стареющий юноша» и шепчет:
Устал я шататься, Промозглым туманом дышать, В чужих зеркалах отражаться И женщин чужих целовать.И, «улыбнувшись нахально», призрак исчезает. Его сменяет другой двойник:
И матрос, на борт не принятый, Идет, шатаясь, сквозь буран. Все потеряно, все выпито! Довольно, — больше не могу… («Поздней осенью из гавани»)Достоевский знал: конечный предел всех «демонизмов» и «вампиризмов страсти» есть метафизическая скука, «баня с пауками» Свидригайлова. Блок печальными и унылыми словами рассказывает о постылом «обряде любви»:
Вновь оснежённые колонны, Елагин мост и два огня, И голос женщины влюбленной, И хруст песка, и храп коня.Он — «чтит обряд», он «с постоянством геометра» чертит схемы слов, объятий, поцелуев; любовь пройдет, как снег; не надо клятв верности: все только продолжение бала. Из света в сумрак переход.
Десять стихотворений 1909 года включены поэтом в отдел «Возмездие». Странствие по кругам Ада кончено; дантовские видения грешников, уносимых вихрем и корчащихся в огненных гробницах, рассеялись. «Жизнь прошла». Усталый призрак скитается на берегах Леты; потусторонней тишиною овеяны эти стихи; «тенью елисейской», бесплотной и прозрачной, скользит душа, сгоревшая в земных страстях. Лейтмотив этих элегий — забвение.
Я сегодня не помню, что было вчера, По утрам забываю свои вечера… («Я сегодня не помню»)Или:
Забудь о том, что жизнь была, О том, что будет жизнь, забудь… С полей ползет ночная мгла… Одно, одно — Уснуть, уснуть… Но все равно — Разбудит кто-нибудь. («Чем больше хочешь отдохнуть»)Это равнодушие, эта примиренность — смерть.
Я, не спеша, собрал бесстрастно Воспоминанья и дела; И стало беспощадно ясно: Жизнь прошумела и ушла.И теперь, в этом посмертном томлении, все, что раньше казалось страданием, — тоска, страсть, злоба, болезнь — представляется бесконечным счастьем, огромным богатством:
Когда ж ни скукой, ни любовью, Ни страхом уж не дышишь ты, Когда запятнаны мечты Не юной и не быстрой кровью, — Тогда — ограблен ты и наг… («Когда, вступая в мир огромный»)Что же делать мертвому среди живых? Как вынести ему «пустынной жизни суету»? Ему остается «гнев презрения» и «беззубый смех». Одна из самых страшных строф Блока:
Пои, пои свои творенья Незримым ядом мертвеца, Чтоб гневной зрелостью презренья Людские отравлять сердца. («Дохнула жизнь в лицо могилой»)Цикл стихотворений заканчивается насмешливым Credo романтического Дон-Жуана:
И мне, как всем, все тот же жребий Мерещится в грядущей мгле: Опять — любить Ее на небе И изменить ей на земле. («Кольцо существованья тесно»)