— Что вы нам можете рассказать, Ярослав Григорьевич?

— Ничего. Я ведь имею права не отвечать на вопросы. Вот и воспользуюсь им.

— Тем самым вы лишаетесь возможности отстаивать свою позицию. Это не очень умно, Ярослав Григорьевич.

— Даже глупо, — поддакнул Пашка.

— Разберусь как-нибудь. Без сопливых.

— Ну вот, оскорбления. Не к лицу… Нам дружить надо. Я ведь на вас зла не держу. Моя работа — расследовать дела. По-человечески вы мне даже симпатичны. Я даже готов помочь вам как могу.

— Вы меня за дурака держите?

— Я на самом деле готов вам помочь. Для начала оформить ценности, зарытые вами в тайнике у силосной башни, как добровольную выдачу…

После этих слов нам пришлось вызывать «скорую», и Лупаков на два месяца очутился на больничной койке. Врачи запрещали нам встречаться с ним и действовать ему на нервы.

А я тем временем решил доработать линию, связанную с нападением на Лупакова неизвестных лиц. И тут начались сюрпризы.

Оперативник из отделения милиции, на территории которого было совершено нападение, развел руками.

— Мы как сообщение получили, начали работать, но он уперся — не хочу, чтобы дело возбуждали.

— Да ладно врать-то, — хмыкнул я. — Это оперативники уламывают потерпевших заявления не писать.

— Не тот случай. Лупаков — человек в городе известный. Был депутатом горсовета. С ним бы мы так не поступили. Если бы он выразил желание, сразу бы дело возбудили, но он уперся — не сдвинешь. Претензий нет — и все.

— А подробности рассказывал?

— Путаное коротенькое объяснение и в конце — претензий нет, все было на личной почве, прошу никого не привлекать. Все как положено. Отказ в возбуждении дела.

— А как побольше узнать?

— Надо с патрульными переговорить. Они его вызволяли. Палкин и Васильев — из роты ППС при ОВД…

Палкин и Васильев оказались здоровенными деревенскими мужиками, которым так и просились в руки вилы и рычаги тракторов. Я выдернул их с развода, где проводился инструктаж новой смены патрульных, зачитывались сводки происшествий, раздавались фотороботы и ориентировки на преступников.

— Мы с работы шли, — сказал Палкин. — Тут женщина кричит — там человека бьют. Мимо же не пройдешь. Я во внерабочее время двух разбойников, которые комиссионку грабили, задержал, для нас, как в песне поется, служба дни и ночи.

— Где дело было?

— На Буденного. А били его во дворике. Мы туда рванули, но они уже сорвались. Там такие дворы, что мы не смогли догнать.

— Сколько их было?

— Двое.

— Вы сами видели двоих?

— Нет, нам свидетельница сказала.

— А потерпевший говорил о троих или четверых.

— Наверное, со страху померещилось. Бывает.

— Что дальше?

— А ничего. Довели до отдела, сдали дежурному. Рапорта написали. На этом и расстались.

— Преступников опишите.

— Только издаля и со спины видели. Не разглядели…

Подождите, свидетельница та говорила, что один белобрысый был, а у другого глаза такие мерзкие голубые. И здоровые оба. Поболе меня с Егорычем будут.

— Да уж, наверное, поболе, — согласился Васильев.

Учитывая габариты постовых, двое преступников должны были выглядеть очень внушительно. Описание полностью совпадало с описанием типов, которые били правдолюбца Ионина… И которых последними видели у дачи Новоселова.

Утро началось с легких разминок. Жена Лупакова накатала очередную жалобу и пообещала устроить голодовку у дверей прокуратуры. Суть претензий сводилась к тому, что второго такого скромного и честного человека, как ее муж, найти невозможно на целом свете. Поэтому ей совершенно непонятна суть и цель провокации прокуратуры. «Вы бы посмотрели, как мы жили. От зарплаты до зарплаты, во всем себе отказывали. Ничего дома нет, ни одной дорогой вещи. А тут чиновники из прокуратуры показывают мне какие-то невероятные ценности и говорят, что они принадлежат моему мужу. Этого не может быть. Мы ковер не могли купить, я в старых туфлях ходила, а тут килограммы золота. Это такая ерунда, что не стоило бы даже ее обсуждать, если бы мой муж не находился под следствием за эти непонятно откуда взявшиеся драгоценности».

Родственники обвиняемых, осаждающие различные инстанции и пишущие жалобы на следствие и суд, делятся на две категории. Одни прекрасно знают, что их близкий — преступник, и все равно расшибаются в лепешку, лишь бы вызволить его, при этом совершенно неважно, какое преступление совершил он, скольких человек убил, изнасиловал. Выпустить — и все!.. Другие совершенно искренне уверены в невиновности своих мужей, детей или братьев. Лупакова относилась ко второй категории. Она на самом деле не могла поверить, что ее муж был воротилой теневого бизнеса и зарабатывал десятки и сотни тысяч рублей. Она привыкла экономить на всем и отчитываться за каждую копейку, привыкла выслушивать от мужа сентенции о том, что они зарабатывают деньги своим трудом и не могут бросаться ими направо и налево, поэтому вовсе не обязательно каждый день есть на ужин мясо, можно обойтись и творожком, чайком, и нечего перекладывать заварки и сахара — вон сколько это стоит. Нужно отложить деньги на книжку, на черный день… Конечно, для нее утверждения о каких-то залежах золота и бриллиантов, принадлежащих ее благоверному, относилось к области горячечного бреда.