– А вот и шериф Мак-Рей, – сказал кто-то.

Брем протолкался к Бену.

– Давай держаться вместе… Сдается мне, что нам здорово влетит.

Их арестовали, как только они сошли с парохода, и погнали к краю пристани. Полицейские были почти поголовно пьяны, на Бена пахнуло винным перегаром от краснолицего парня, схватившего его за рукав.

– Пошевеливайся, сукин сын…

Его толкнули ружейным прикладом в крестец. Он слышал стук дубинок по черепам. Всякому, кто оказывал сопротивление, разбивали дубинками лицо в кровь. Всех втащили на грузовик. Смеркалось, пошел холодный мелкий дождь.

– Ребята, покажем им, что мы не трусы, – сказал какой-то рыжеволосый парень.

Полицейский, державшийся за заднюю стенку грузовика, размахнулся, чтобы ударить его дубинкой, но потерял равновесие и вывалился на мостовую. Арестованные расхохотались. Полицейский вскарабкался обратно, весь багровый.

– Погодите, вот возьмемся за вас, вы у меня еще не так посмеетесь! – заорал он.

В лесу – там, где шоссе пересекало железнодорожное полотно, – их стащили с грузовиков. Полицейские оцепили их и держали на мушке, покуда шериф, еле стоявший на ногах, совещался с двумя хорошо одетыми пожилыми людьми. Бен услышал слова «прогнать сквозь строй».

– Послушайте, шериф, – сказал кто-то, – мы вовсе не хотели нарушать порядок. Мы требуем только свободы слова, обеспеченной конституцией.

Шериф обернулся к говорившему, размахивая револьвером.

– Ах вот как! Вы еще находитесь в нашем округе, не забывайте этого… Если вы еще раз сунетесь к нам, кое-кто из вас попросту сыграет в ящик, и дело с концом… Ну, валяй, ребята!

Полицейские выстроились в две шеренги вплоть до железнодорожного полотна. Они хватали одного арестованного за другим и избивали их. Трое схватили Бена.

– Профсоюзник?

– Конечно, профсоюзник, поганые трусы… – начал он. Шериф подошел и размахнулся, чтобы ударить его.

– Осторожнее, он в очках.

Тяжелая лапа сорвала с него очки.

– Сейчас мы это устроим.

Шериф ударил его кулаком по носу.

– Скажи, что ты не профсоюзник.

Рот Бена был полон крови. Он стиснул зубы.

– Он жид. Дайте ему еще раз за меня.

– Скажи, что ты не профсоюзник.

Кто-то ударил его ружейным дулом, и он упал на четвереньки.

– Беги! – заорали кругом.

От ударов дубинками и ружейными прикладами у него лопались барабанные перепонки.

Он попробовал идти спокойно, не бежать. Он споткнулся о рельсу, упал и разрезал себе руку обо что-то острое. Кровь заливала ему глаза так, что он ничего не видел. Чей-то тяжелый сапог раз за разом молотил его по боку. Он терял сознание. И все-таки продолжал ковылять. Кто-то поддерживал его под мышки и тащил от вагона. Еще кто-то отер ему лицо носовым платком. Откуда-то издалека он услышал голос Брема:

– Мы уже в соседнем округе, ребята.

Оттого, что Бен потерял очки, и шел дождь, и была ночь, и спина мучительно ныла, он ничего не видел. Он слышал выстрелы и вопли оттуда, где прогоняли сквозь строй оставшихся ребят. Он находился в центре небольшой кучки профсоюзников, ковылявших вразброд по железнодорожному полотну.

– Товарищи рабочие, – сказал Брем своим низким, спокойным голосом, – эту ночь мы не должны забывать никогда.

На конечной остановке загородного трамвая они собрали деньги среди истерзанных и окровавленных профсоюзников и купили билеты до Сиэтла наиболее пострадавшим. Бен был так оглушен и избит, что с трудом держал билет, который кто-то сунул ему в руку. Брем и остальные пошли пешком – им предстояло пройти до Сиэтла тридцать миль.

Бен три недели пролежал в больнице. У него были повреждены почки, и он почти все время испытывал невыносимую боль. Он совершенно отупел от постоянных впрыскиваний морфия и еле соображал, что происходит, когда в больницу доставили ребят, раненных во врем стрельбы на Эвереттской пристани пятого ноября. Когда его выписали, он с трудом передвигал ноги. Все его знакомые сидели в тюрьме. На Главном почтамте он нашел письмо от Глэдис, содержавшее пятьдесят долларов и от имени отца звавшее его домой.

Комитет защиты советовал ему ехать, он был наиболее подходящий человек для сбора пожертвований на Востоке. Для защиты семидесяти четырех членов профсоюза, заключенных в Эвереттской тюрьме и обвиняемых в покушении на убийство, требовались огромные деньги. Бен несколько недель пробыл в Сиэтле, выполняя разные поручения Комитета защиты, придумывая способ попасть домой. В конце концов один сочувствующий, служащий пароходной компании, подыскал ему место суперкарго на грузовом пароходе, шедшем в Нью-Йорк через Панамский канал. Морской воздух и кропотливая канцелярская работа помогли ему оправиться. И все же он что ни ночь просыпался от кошмара, с застрявшим в горле воплем, и, сидя на койке, видел наяву полицейских, пришедших за ним, чтобы прогнать его сквозь строй. Когда он снова засыпал, ему снилось, что он мечется в загоне, и чьи-то зубы рвут его руки, и тяжелые сапоги молотят его по спине. Дошло до того, что он вечером но сильно заставлял себя лечь спать. Вся судовая команда считала его морфинистом и сторонилась его. Он почувствовал огромное облегчение, когда увидел наконец высокие здания Нью-Йорка, сверкавшие в коричневом утреннем тумане.