Действительно, края воронки уже замерли. Песок еще рассыпался по долине, но уже гораздо медленнее. И тут я вспомнил про надвигающуюся бурю, о которой говорил Баггинс. Нам следовало торопиться.

Мы быстро пошли обратно. Я злился на Хаскинса, но молчал. Не до того было. Здорово жарило солнце, потом подул этот ветер, и жара сменилась пронизывающим холодом. Мы шли, пока могли. До лачуги старика было еще несколько километров, когда ветер остановил нас. Он вздымал целые кучи песка, который вихрился в воздухе, бил в глаза. Мы остановились и повернулись к ветру спиной.

Хаскинс выплюнул изо рта песок.

– Нехорошо получилось, - сказал он.
– И во всем я виноват, так? Но ты тоже перегнул со своей осмотрительностью, и не один раз, скажешь, нет?

Я молчал.

– Чтоб ты понимал!..
– не унимался Хаскинс.
– Руки у меня чесались, когда ты не поехал за женщиной, И теперь чешутся, когда вижу, какой ты умненький-благоразумненький.

– У нас нет никаких оснований действовать неблагоразумно, - ответил я. Если мы что-то не учли, недосмотрели, то расхлебывать приходится самим, как видишь. И поэтому я склонен и дальше действовать по приказу, хватит вольницы.

– Ты все еще не понял, что мы остановили песок, действуя вовсе не по приказу? И что любой приказ должен быть соотнесен с обстоятельствами? Был у ребят приказ бурить скважины - бурили. И набурили! Мы здесь не дома. Здесь нужно самим смотреть, что делаешь. И как еще смотреть!
– Хаскинс помолчал. Баггинс меня поймет. И катись ты со своим рапортом...
– огорченно закончил он.

Я уже и думать забыл про рапорт. Я понимал, что был неправ. Бывают обстоятельства, когда действуешь по наитию, повинуясь внутреннему чувству, которое одно подсказывает тебе, как поступить. И бывает так, что ты стоишь перед выбором, остановился, застрял и сдуру сделал глупость. Такие парни, как Хаскинс, дают тебе понять, что ты здорово опростоволосился. Думать, думать надо! Только так...

Сквозь шум ветра донеслось знакомое гудение. Из-за гребня ближнего холма вываливали два бронехода. Они медленно подъезжали к нам.