Константин показал письмо жене.

— Мне кажется, он расстроен и ему некому пожаловаться, некого попросить, кроме тебя, — сказала Елизавета Маврикиевна.

— Когда-нибудь скажут — найдутся такие, — что он — «лукавый искатель почестей и наград». И еще — льстец. А я — плохой поэт.

— Старые люди любят награды. Они для них — символ, знак достойно прожитой и всеми уважаемой жизни. Афанасий Афанасьевич — человек искусства. Kunst Liebt Cunst(искусство нуждается в сочувствии), — сказала жена по-немецки.

— Странно, Фет принадлежит вечности, его желание — такая малость по сравнению с ней… Да и не пригодится оно ему в вечности. «Камергер Фет» — напишут лишь на могиле. А поэт Фет — сама бесконечность. Его поэзия…

Елизавета Маврикиевна прервала мужа:

— Поэзия и сама по себе хороша. Костя, ты укрась жизнь человека. Сделай, что можешь.

Когда речь заходила о ходатайствах, Константин Константинович априори был добр. К Фету, конечно, особенно. Он ответил достаточно быстро: «Нечего и говорить, что Ваши чаяния и заветные желания мне не только понятны, но и близки, т. к. великая милость или внимание, оказанные Вам с высоты Престола, заставили бы меня радоваться радостью дорогого моего наставника… Не сомневаюсь, что Вы забыты не будете…»

Фет не был забыт. Константин ездил, просил, убеждал, писал. Он умел всё это делать талантливо — его обаяние, «прелесть этого человека», как говорили, была необъяснима. Юбилейным днем Фета считалась дата 28 января 1889 года. В этот день он получил поздравление от Великого князя, узнал, что в честь него в Мраморном дворце состоялся обед, где были его поклонники и друзья, жившие в Петербурге. Пили шампанское за него и за его музу, желали творческой свежести, которая не знает старости.

В «Новом времени» появился посвященный юбиляру сонет, написанный К. Р. и предварительно прошедший критику Николая Николаевича Страхова.

Великий князь намекнул юбиляру, что основные празднества в его честь готовятся в скором времени в Петербурге и следует собираться в дорогу.

Почему же не в день юбилея, 28 января? — спросит Фет. Ответ был прост — все дело в бюрократии: награды и производства выпадают лишь в раз навсегда определенные дни. 28 января к ним не относилось.

Что и как было в Петербурге, легко представить по письму Афанасия Афанасьевича Фета, которое он послал, вернувшись на Плющиху в Москву:

«Если бы когда-нибудь зимним вечером у камина мне пришлось рассказывать внимательным внукам, как мы, дедушка и бабушка, зашли во дворец, милостиво провожаемые Августейшими Хозяевами, то я, быть может, приблизительно верно сумел бы изобразить и блестящую обстановку, и оказанный нам милостивый прием. Но когда бы предстояло передавать сущность душевных ощущений, — пришлось бы отказаться от исполнения подобной задачи…

Жена передала мне милостивый вопрос Ее Высочества, — приятно ли быть Марье Петровне женою поэта? — Конечно, — последняя отвечала. — А вот супруг Ее Высочества не только поэт, но и прирожденный музыкант. «А какой, если бы вы знали, — воскликнула Великая княгиня, — это человек!»

И вот если бы пришлось говорить о том, что такие Высокие Особы, не ограничась Августейшим приемом, соблаговолили допустить нас в самое святилище их семейной жизни, — я бы не мог передать всего обнявшего нас сердечного умиления… Впервые пришлось позавидовать могучим поэтам, подобно Горацию и Пушкину… Сельская моя муза только робко шепчет:

Нежное, светлое очарование Лизы, ее белокурые волосы, синие глаза, грация, почти воздушная, были точно подмечены Фетом. И это поразило Константина. Он взял старинный альбом и долго рассматривал картины итальянца Пьетро Перуджино, учителя Рафаэля.

«Ты лучше на меня смотри», — смеялась Лиза, а Фет словно дразнил: «Если бы Перуджиновски-воздушный лик Ее Высочества своею обворожительной кроткостью не проникал всего моего существа, то возможно ли было бы, чтобы я, в первый раз в жизни говоривший с Императрицей, увлекся своими ощущениями?»

«Тут говорит искренность», — сказал себе Константин.

Кое-что сказала и Екатерина Владимировна, секретарь, «глаза» Афанасия Афанасьевича, увидев портрет Елизаветы Маврикиевны:

— Вот и прав был Афанасий Афанасьевич: такая прелесть! Такая кротость и младенческая чистота, что невозможно глаз оторвать! — воскликнула Екатерина Владимировна, имея в виду полное совпадение фетовского портрета в стихах и присланного из Мраморного дворца…

Вскоре новоявленному камергеру Фету пришлось вспомнить о своем придворном звании.

Когда Афанасия Афанасьевича Фета принимал Император Александр III, старый поэт пожаловался на отсутствие сил для полезной придворной деятельности. Это произошло в минуту сосредоточенного, почти до бессознательности, волнения, как объяснял Константину свою смелость Фет.

«… Я высказался Государю насчет наступившей уже для меня непригодности ко всякой внешней деятельности, при сохранении внутреннего на нее запроса. Я знавал такие, можно сказать, „восторженные трупы“. Таким был… покойный автор „Писем об Испании“ — Боткин, искалеченный до неподвижности ревматизмом… И сохранивший всю чуткость и впечатлительность души», — писал Афанасий Афанасьевич Константину. Опыта, когда желания есть, а сил нет, у Великого князя еще не было. И он только радовался деятельным возможностям, которые открылись с новым статусом камергера для лирического поэта и бывшего николаевского солдата.